Проблематика глагольного вида постоянно находится в фокусе пристального внимания лингвистов. Аспектологические исследования последнего времени посвящены связи вида с противопоставлением "переднего плана" и "фона", маркированием дискурсивного топика, временной определенностью/ неопределенностью.
В монографии вид рассматривается с точки зрения дискурсивной связности, вежливости и топикальной связности.
Автор в качестве предмета анализа избрал функционирование русского глагольного вида в дейктическо-информативном регистре, когда наблюдается конкуренция видов. Различие между видами в таких контекстах, как пишет Хонг Тэк-Гю, - "практически неуловимо" (с. 7). Господствующим в русистике при описании подобных случаев является метод ассоциативного анализа, от которого автор отказывается.
Хонг Тэк-Гю предлагает иной подход к материалу: "при определенных условиях русский глагольный вид выполняет не такую функцию, которая традиционно подводится под понятие аспектуальности, а определенную речеактовую функцию. В наиболее общем виде это можно сформулировать так: совершенный вид глагола связан с усилением иллокутивной силы данного речевого акта, а несовершенный вид - со смягчением иллокутивной силы" (с. 7).
Автор показывает, какую роль играет вид в осуществлении косвенных речевых актов - псевдо-вопроса, псевдо-директива, "дистанцированной ассерции".
Так, автор ставит перед собой несколько задач: проанализировав дискурсивно-коммуникативные функции вида, сформулировать правила выбора вида в дейктическо-информативном регистре.
В монографии пять глав.
В первой главе, рассматривая историю аспектологических исследований, автор обосновывает свой подход. Вид рассматривается в связи с дейксисом и коммуникативными регистрами в свете лексического значения предиката и композиционно-синтагматическими функциями.
Во второй главе русский вид рассматривается в сопоставлении с аналогичными конструкциями в корейском языке, в частности автор анализирует вид в свете "коммуникативного самоубийства"..
В третьей главе автор рассматривает механизмы осуществления косвенных речевых актов.
Четвертая глава посвящена дискурсивной связности и роли вида в формировании косвенной коммуникации. Вид является показателем информативного статуса высказывания.
В пятой главе, сопоставляя системы русского и корейского языков, автор рассматривает категорию вежливости.
Подводя итоги своего исследования, автор еще раз подтверждает продуктивность подхода к описанию и объяснению функционирования русского вида с точки зрения речевых актов. Категория вида также работает как показатель степени вежливости. "...Чем больше смягчена иллокутивная сила данного речевого акта, тем больше возможность его функционирования в рамках "положительной вежливости". Наоборот, чем больше усилена иллокутивная сила речевого акта.., тем больше возможность его функционирования в рамках "отрицательной вежливости" (с. 379).
Книга состоит из введения, восьми глав, заключения, приложения и списка литературы.
На немецком языке монография появилась в 1996 г. Извинение в русском языке и, шире, в русской культуре представлено в ней с точки зрения лингвиста, живущего в Австрии. "Взгляд на язык и культуру со стороны, - пишет автор в предисловии к русскому изданию, - иногда фиксирует то, что изнутри кажется обыденным" (с. 10). Автор рассматривает извинение и как публичное признание своих ошибок, т.е. как форму общественного покаяния.
Извинение анализируется в книге в рамках языковой прагматики.
Расширение сферы "применения" извинения в речи носителей русского языка по поводу различных неработающих или плохо работающих учреждений Р.Ратмайр связывает с проведением социально-экономических реформ в СССР и России. "Человек, просящий извинения, тем самым просит партнера игнорировать в дальнейших отношениях возможное негативное последствие своих действий или действий представляемого им учреждения, т.е. извинения произносятся в соответствии с социальной целью сохранения гармонии между участниками взаимодействия" (с. 14). Для того чтобы извинение состоялось, необходимо, чтобы человек рассматривал свое поведение как ошибочное, чтобы он признавал, что причинил адресату некоторый вред, но считал бы свои действия простительными и произносил бы слова, соответствующие речевому акту извинения.
Свою задачу автор видит в том, чтобы представить описание механизма извинения с лингвистической точки зрения. Приемлемое описание извинения возможно лишь с точки зрения прагматики. с учетом теории интеракции, теории речевых актов, анализа диалога и межкультурной прагматики.
Корпус примеров был собран автором в 1994 г. в Москве, автор также опирался на компьютерные базы данных академического Института русского языка и гамбургский компьютерный корпус текстов. Было проведено анкетирование носителей языка. Возраст опрашиваемых от 16 до 75 лет.
Ряд действий (приветствия, выражение благодарности, поздравление) получили название почтительных или церемониальных. Ритуальное извинение призвано показать, что говорящий "соблюдает правила поведения и считает их правильными, несмотря на впечатление, произведенное его поступками" (с. 20). Степень почтения конвенциональна в разных культурах.
Можно говорить о позитивной и негативной вежливости. Первая направлена на то, чтобы увеличить позитивный образ адресата. "Негативная вежливость выражает дистанцированную позицию, то есть подчеркивает независимость личности, ее потребность в неприкосновенной территории" (с. 21). Такая вежливость основана на стратегии избегания адресата, который не допускается на территорию, мыслимую говорящим своей.
С точки зрения западного человека, "русские гораздо больше вмешиваются в чужую жизнь, причем как в положительном, так и в отрицательном смысле" (с. 25), чем это принято в западных культурах. Восприятие проявлений вежливости в самой русской культуре может также показаться неоднозначным: избыток вежливости воспринимается как недостаток искренности (см. с. 31).
Для того, чтобы определить роль и формы вежливого речевого поведения, автор прибегает к историческому экскурсу, анализируя "Домострой", реформы Петра I, нормы вежливости в советскую эпоху. Р.Ратмайр находит некоторые черты сходства между эпохами Петра и перестройкой. Автор также рассматривает юридическую сторону извинения и возможности удовлетворения оскорбленного достоинства в суде.
С точки зрения прагматики, в речевом акте извинения наличествуют три компонента: а) говорящий, нанесший ущерб и произносящий слова извинения; б) адресат извинения, которому был нанесен ущерб, и в) собственно сам ущерб, или основание принесения извинения. Важными для извинения являются также характер ситуации и количество времени, прошедшее после нанесения ущерба и извинения (см. с. 43).
В русском речевом этикете возможен перенос адресанта извинения: причинивший ущерб может просить принести извинения за него другое лицо: "передайте, пожалуйста, мои извинения, я не смогу прийти", "извинись за меня". Для извинения важную роль играют социальная дистанция и статус коммуникантов.
Говоря о поводах для извинения, автор выводит зависимость его характера от тяжести проступка (ущерба). Типология ситуаций, в которых произносятся извинения, следующая: частная - в сфере личных отношений говорящего и адресата, служебная - в сфере профессиональной деятельности, социальная - анонимная, в транспорте или на улице и общественная ситуация - когда ситуация извинения имеет место в условиях публичности (см. с. 55).
Анкета, с помощью которой Р.Ратмайр описывала извинения, строится следующим образом: ситуация, социальная дистанция, ситуативный статус, нанесенный ущерб, характер ситуации.
С грамматической точки зрения, русское извинения представляет собой форму императива. Для успешности извинения говорящий осуждает свое поведение и высказывает готовность подвергнуться применению санкций, собственное неправильное поведение им осуждается.
Автор формулирует правила извинения, включающие правила пропозиционального содержания, правила введения, правила искренности и существенные правила (с. 65). Правила пропозиционального содержания заключаются в том, что говорящий признается в том, что причинил ущерб и просит адресата не принимать это во внимание в дальнейших отношениях. Правила введения Р.Ратмайр определяет на основании того, что оба участника события знают, что причинен ущерб и говорящий боится обиды адресата. Правила искренности - в том, что говорящий признает свою вину и хочет сохранить прежние хорошие отношения с адресатом. Наконец, существенное правило в том, что сам акт извинения является попыткой вернуться к прежним отношениям между говорящим и адресатом.
В книге подробно проанализирована реализация извинений в русском языке, рассмотрены лексические поля извини/те и прости/те. Задаваясь вопросом о синонимичности данных выражений, автор описывает области употребления данных формул. Выражая свое сожаление по поводу нанесения ущерба, говорящий может предложить его компенсировать и часто ссылается на ненамеренность своих действий, пытается объяснить их. В книге также уделено внимание невербальным средствам извинения.
Автор рассматривает место извинения в структуре диалога. Выделены несколько подтипов извинений. Метакоммуникативные извинения имеют место, когда нарушаются нормы ведения разговора. Что касается конвенциональных извинений, они употребляются, когда причинен материальный ущерб, который можно устранить. Этот подтип - извинения "за плохое поведение". Автор выделяет еще один подтип извинений - извинений по существу, когда говорящий, зная о причиненном ущербе и состоянии обиды адресата, вынужден приложить более серьезные речевые средства, чтобы вернуть ситуацию к нормальным взаимоотношениям.
В приложениях приведены извинение Б.Н.Ельцина в Японии, дипломатическая нота Министерства иностранных дел Латвийской Республики, анкеты и официальный текст заявления Федерального канцлера Австрийской Республики Враницкого.
Положение о том, что каждый язык членит мир по-своему и обладает своим неповторимым способом концептуализации в настоящее время разделяется практически всеми лингвистами. "В основе каждого конкретного языка лежит особая модель, или картина мира, и говорящий обязан организовать содержание высказывания в соответствии с этой моделью" (с. 9). Последнее обстоятельство не исключает присутствия универсальных черт в разных языковых картинах. Исследование языковой картины мира возводят к работам В.Гумбольдта, который полагал, что языки различаются различными мировидениями, а кроме того, язык обусловливает "языковое сознание народа". Исследования Гумбоьльдта были продолжены Э.Сепиром, Б.Уорфом, А.Вежбицкой на материале экзотических языков. Это направление исследований опиралось на привычные категории - семантические поля, представляющие отдельные фрагменты языковой картины мира в рамках описания семантики языковых единиц (работы Ю.Д.Апресяна, А.Вежбицкой, В.Г.Гака, Е.С.Яковлевой, В.З.Санникова).
Описание языковой картины мира велось как в типологическом аспекте, так и как часть комплекса наук о человеке. Труды Н.И. Толстого и С.М.Толстой в рамках этнолингвистики, С.Е.Никитиной, Т.В.Цивьян и И.Бартминского на материале славянских языков и культур, работы Н.Д.Арутюновой и направления логического анализа языка также позволяют представить картину или модель мира в широком культурном контексте.
Еще одно направление описания картины мира - на материале мертвых языков (работы Э.Бенвениста, О.Н.Трубачева, Т.Н.Гамкрелидзе, Вяч.Вс.Иванова, В.Н.Топорова).
Принято считать. что язык отражает житейские представления человека (См. работа Ю.Д.Апресяна и Е.С.Яковлевой). Описываемый фрагмент языковой картины мира может точно соответствовать наивным представлениям и входить в кардинальное противоречие с тем, что современный человек мыслит как верное отражение действительности в соответствии с научными представлениями. Особенность языковой картины мира, по мнению автора монографии, в том, что язык представляет собой автономную систему, функционирующую и развивающуюся по собственным законам (см. с. 12).
Е.В.Урысон видит свою исследовательскую задачу в том, чтобы "показать, что семантическая система языка является особым объектом, который, вопреки распространенному мнению, может быть противопоставлен не только научной картине мира, но и нашим житейским, обиходным представлениям" (с. 12). Автор демонстрирует это положение на двух фрагментах языковой картины мира: а) модели человека и б) противопоставлении "предмет VS ситуация".
Автор задается вопросом о причинах несоответствия семантики языковых единиц обиходным представлениям. В ходе исследования внимание было обращено на проблемы метаописания - выбор семантического метаязыка, а кроме этого на проблемы выделения значений слова.
Первая часть книги "Языковое представление об устройстве человека, "наивная анатомия", посвящена выявлению представлению русских об устройстве человеческого тела. Автор исходит из того, что "в русском языке закреплена модель мира, основная особенность которой заключается в следующем: объекты мироздания бывают двух типов - видимые (и осязаемые) и невидимые, неосязаемые, причем реальность объектов второго типа ничуть не меньше, чем реальность обычных, видимых предметов" (с. 19).
Автор рассматривает невидимые органы внутри человеческого тела: душу, сердце, совесть, память, воображение и фантазию, слух и зрение, волю, способность и чувства. Душа связана с истинными чувствами и желаниями человека, кроме того, душа отождествляется с личностью человека. Душа не имеет плоти и противопоставляется материальному телу, душа - предмет философского размышления (см. с. 24). В религиозных представлениях душа - именно тот "орган", который связывает человека с высшим духовным началом. "В отличие от души, сердце представляется лишь органом чувств и связанных с ними желаний человека, но не его внутренней жизни в целом" (с. 24). И душа, и сердце - вместилище чувств. Но эти чувства скрыты от наблюдения. Сердце как средоточение чувств противопоставляется голове, разуму как органу знания и логики.
Далее автор рассматривает ряд слов ум, разум, рассудок и интеллект, и толкует их значения, исходя из понимания той или иной способности человека как некоего органа. Поэтому в русском языке эти слова способны употребляться в творительном падеже при глаголе понимать. Е.В.Урысон пишет: "язык как будто не различает вещь и ее функцию" (с. 29).
Что касается совести, значение этого слова тоже можно толковать как "способность человека оценивать с нравственной точки зрения свои действия, а также мысли и чувства и глубоко переживать, если они не соответствуют нравственным нормам, вследствие чего менять свои действия, мысли и чувства, чтобы они этим нормам соответствовали" (с. 34-35).
По наблюдениям над функционированием этого слова в русском языке совесть действует независимо от воли и желания человека. Местоположение совести в организме - где-то рядом с душой, но не в голове. Несмотря на близость к душе, совесть в некотором отношении сближается с разумом, потому что с помощью совести человек выносит нравственный приговор самому себе.
Значение слова память также связано со способностью человека запоминать, удерживать информацию или образ в сознании и извлекать их, когда необходимо. Но память мыслится и как вместилище информации (хранить в памяти, извлекать из глубин памяти).
Как способность и орган автор также толкует значения слов воображение и фантазия. Как невидимые органы рассматриваются слух, зрение, воля.
В значении слова семы, толкуемые как невидимый орган, выражаются в следующем: "1) наличие функции; 2) физические, в частности болевые ощущения; 3) возможность мыслиться как вместилище; 4) компактность; 5) относительно точная локализация; 6) функционирование независимо от воли субъекта; 7) контролируемость субъектом" (с. 50).
Автор предлагает различать семантическую систему языка и языковую или наивную картину мира. По мнению Е.В.Урысон, "термин "языковая картина мира" естественно закрепить за тем пластом семантической системы языка, который ощущается говорящим, фиксируется языковым сознанием" (с. 56).
Как невидимые субстанции внутри человеческого тела рассматриваются дух, силы, энергия, терпение. Как полагает автор, невидимых субстанций в человеке меньше. чем невидимых органов. В этом смысле "духовная" анатомия сходна с физической: обилие органов в человеческом организме контрастирует с наличием только двух субстанций - лимфы и крови.
Во второй части монографии автор рассматривает отглагольные существительные со значением ситуации. Е.В.Урысон выявляет диагностические контексты, на основании которых можно классифицировать имена ситуаций, воспринимаемых слухом или зрением. Синтаксическая деривация рассматривается в свете системных изменений семантики слова.
"Прототипические части речи разбиваются на классы с точки зрения того, каким образом воспринимает человек данную сущность, причем рассматриваемые нами части речи располагают своими наборами таких классов. Причина этого в том, что человек воспринимает ситуации... не так, как вещи. Некоторые ситуации человек может воспринимать только зрением..., другие - только слухом.., и многие ситуации могут быть восприняты и зрением, и слухом..." (с. 165-166).
В третьей части внимание автора сосредоточено на изменчивости и нежесткости семантики слова. При этом отправной точкой описания становится предпосылка: деление слова на значения отражает его языковую природу и не является техническим приемом лексикографии.
В переводе на русский язык книги профессора славистики Вольфа Шмидта начали выходить в 1990-х гг.: "Проза Пушкина в поэтическом прочтении: Повести Белкина" (СПб., 1996); "Проза как поэзия: Пушкин - Достоевский - Чехов - авангард" (2 изд. расшир. СПб., 1998).
Монография посвящена нарратологии - теории повествования.
Книга состоит из 6 глав.
В первой автор рассуждает об основных признаках художественного повествования: нарративности, фикциональности и эстетичности. Нарратология связана с немецкой научной школой и первоначально формировалась как теория повествования. "Повествование, противопоставлявшееся непосредственному драматическому исполнению, связывалось с присутствием в тексте голоса опосредующей инстанции, называемой "повествователем" или "рассказчиком" (с. 11). Главным признаком повествовательного текста становится присутствие посредника между автором и повествуемым миром - нарратора. Т.о., действительность преломлялась через призму восприятия нарратоора. В этом первое понимание нарратологии.
В основе другого понимания теории повествования, которой следует и автор настоящей монографии, лежит "признак структуры самого повествуемого" (с. 12) Т.о., акцент перемещается с субъекта речи на изображаемое. Автор пишет: "Тексты, называемые нарративными в структуралистском смысле слова, излагают... некую историю. Понятие же истории подразумевает событие. Событием является некое изменение исходной ситуации: или внешней ситуации в повествуемом мире.., или внутренней ситуации того или другого персонажа... Таким образом, нарративными в структуралистском смысле, являются произведения, которые излагают историю, в которых изображается событие" (с. 12-13).
В этом смысле нарративность близка к тому, что Б.В.Томашевский понимал под фабульностью. Трактовка события во многом сближается с рассуждениями Ю.М.Лотмана в книге "Структура художественного текста" (М., 1970).
Далее выделены пять критериев событийности: релевантность изменения, непредсказуемость, консекутивность (последствия), необратимость, неповторяемость. Заметим в скобках, что выделенные критерии применимы, прежде всего, к авторским повествовательным текстам нового времени. Даже при самом общем взгляде на волшебную сказку ясно, что необратимость и неповторяемость должны быть интерпретированы применительно к фольклорным повествовательным текстам иначе.
Вторым важнейшим признаком художественного текста является фикциональность - обращение к вымышленному миру в художественном произведении. "Быть фиктивным - значит быть только изображаемым. Литературный вымысел - изображение мира, не претендующее на прямое отношение изображаемого к какому бы то ни было реальному, внелитературному миру. Фикция заключается в "деланьи", в конструкции вымышленного, возможного мира" (с. 31).
Третьим признаком художественно текста В.Шмидт считает эстетичность, этот признак "фигурирует как составная часть изображаемого мира" (с. 36).
Во второй главе рассмотрены повествовательные инстанции, или важнейшие категории художественного текста. Модель комуникативных уровней, представленная в книге выглядит следующим образом: конкретный автор создает литературное произведение, в котором присутствует абстрактный автор и показывается некий изображаемый мир. В рамках изображаемого мира присутствует фиктивный нарратор. В изображаемом мире существует повествуемый мир, населенный персонажами. И уже внутри последнего "помещается" цитируемый мир. Выстраивая диалогические отношения, В.Шмидт соотносит конкретного автора и конкретного читателя, абстрактного автора и абстрактного читателя, мыслимого как предполагаемый адресат произведения и идеальный реципиент. В рамках изображаемого мира существует пара фиктивного нарратора и фиктивного читателя. В этой же главе автор подробно рассматривает эти категории.
Третья глава посвящена точке зрения, одному из наиболее разрабатываемых понятий и литературоведении и современной лингвистике, введенному в научный обиход в конце XIX века. Разработка данного понятия велась в работах Ф.К.Штанцеля, Ж.Женетта, Б.А.Успенского. Что касается работы Б.А.Успенского, "Поэтики композиции", она сразу была переведена на несколько европейских языков и получила всеобщее признание. В своей книге Успенский выделяет несколько планов или аспектов, позволяющих говорить о точке зрения в художественном тексте: план оценки или план идеологии, план фразеологии, план пространственно-временной характеристики, план психологии. В своем понимании точки зрения В.Шмидт продолжает положения, выработанные Успенским. Точку зрения Шмидт определяет как "образуемый внешними и внутренними факторами узел условий, влияющих на восприятие и передачу событий" (с. 121). В нарративном тексте важно существующее расхождение между восприятием и передачей событий. Сходным образом, как в "Поэтике композиции" выделяются пять планов, в которых может проявляться точка зрения: 1) перцептивная, 2) идеологическая, 3) пространственная, 4) временная, 5) языковая точка зрения (с. 127). Субъектом точки зрения может быть персонаж или нарратор, в этом смысле можно говорить о персональной или нарраториальной точках зрения. В третьей главе В.Шмидт также предлагает методику анализа точки зрения
Четвертая глава посвящена нарративным трансформациям. Автор рассматривает традиционные для русского литературоведения и разработанные в русской формальной школе 1920-х гг. понятия сюжета и фабулы, анализируя взгляды В.Шкловского, М.Петровского, Б.Томашевского и Л.Выготского. Далее анализируются работы представителей французского структурализма. На смену дихотомии фабула/ сюжет во французской традиции приходит трехуровневая модель, предложенная Ж.Женеттом: recit - "устный или письменный дискурс, который излагает некоторое событие или ряд событий", histoir - "последовательность событий..., которые составляют объект данного дискурса", narration - "порождающий акт повествования".
Модели, выработанной в рамках французского структурализма, Шмитд противопоставляет четырехуровневую модель: 1. событие - "совокупность ситуаций, персонажей и действий"; 2. история - "результат смыслопорождающего отбора ситуаций, лиц, действий и их свойств"; 3. наррация, которая "является результатом композиции, организующей элементы событий в искусственном порядке"; 4. презентация наррации - нарративный текст, который "является доступным эмпирическому наблюдению" (см. с. 158-159).
В пятой главе рассматриваются текст нарратора и текст персонажа. Много внимания автор уделяет сказу и анализу научной литературы, которая посвящена этому типу повествования. Шмидт предлагает выделять два типа сказа: характерный и орнаментальный, причем вторая разновидность существует на фоне первой. Характерный сказ мотивирован образом нарратора, "чья точка зрения управляет всем повествованием", орнаментальный сказ отражает не один облик нарратора, "а целую гамму голосов и масок" и ни к какой личной повествовательной инстанции не отсылает (с. 190).
Далее автор специально определяет признаки, позволяющие говорить о сказе в узком смысле слова: нарраториальность, ограниченность умственного горизонта нарратора, двуголосость, устность, спонтанность, разговорность, диалогичность (с. 191-192). В этой же главе рассматриваются речь персонажей и феномен несобственно-прямой речи.
Шестая глава посвящена связности текста, основанной не на пространственно-временных, а на причинно-следственных отношениях. Вневременной принцип, объединяющий мотивы текста, носит название эквивалентности. Далее автор разъясняет свое понимание введенного термина: "Эквивалентность означает "равноценность", "равнозначность", "равнозначимость", т.е. равенство по какой-либо ценности, по какому-либо значению" (с. 241). В повествовательном тексте объединение может происходить либо на основании тематического, либо формальных признаков. Эквивалентность включает два типа отношений: сходство и оппозицию.
Монографию сопровождают словарь и указатель нарратологических терминов, указатель имен и названий произведений и список научной литературы.
Автор книги видел свою задачу не в том, чтобы преподнести пишущему правила письменного изложения, а "способы помочь вам предвидеть то, как ваш текст прочтут читатели" (с. 7). Т.о., пишущий должен ставить себя на место читателя, которому предстоит знакомиться с текстом. Поэтому можно сказать, что "Десять уроков... " - книга не о том, как писать, а о том, как переписывать свой текст, делая его максимально внятным.
В первом уроке автор задается вопросом: что такое стиль. Поскольку Уильямса интересует, прежде всего практический аспект письма, стиль он понимает как то, "каким образом мы выбираем и организуем наши слова, чтобы добиться желаемого результата" (с. 16). По мнению автора, цель любого пишущего сделать свой текст понятным читателю.
Причины создания сложных текстов могут быть разными. "Одни авторы выбирают усложненный язык не только для того, чтобы придать вес посредственным идеям, но и для того, чтобы скрыть их отсутствие" (с. 23). Так пишущий прячется за стилем.
Во втором уроке, посвященном правописанию, автор настаивает на том, чтобы пишущий выбирал бы максимально однозначные выражения.
В третьем уроке рассматривается ясность изложения. Чтобы сделать текст внятным, нужно делать главных действующих лиц подлежащими, их действия - сказуемыми в предложении (см. с. 35). Далее автор показывает, каким образом можно "прятать" действие за номинализацией, образуя отглагольные и отадъективные существительные. Говоря о ясности письма, автор выводит золотое правило пишущего: "пишите для других так, как бы вы хотели, чтобы другие писали для вас" (с. 43).
Продолжая рассуждать о ясности изложения в четвертом уроке, автор рассматривает "действующие лица" письменного текста. Показано, каким образом порядок слов влияет на особенности выражаемой мысли. Один из способов выразить обобщенную мысль - избежать прямого выражения действующего лица в тексте, заменив активный залог, пассивным. Давая рекомендации, какой залог выбрать, активный или пассивный, автор предлагает пишущему прежде всего решить, кого или что сделать главными героями повествования, и уже это обстоятельство должно определить выбор сказуемого в предложении.
Письменный текст нуждается а системе своеобразных указателей, роль которых играет метаизложение. И здесь можно говорить о двух типах. Ряд сказуемых проясняет ход исследования - исследовать, изучать, сравнивать и под. Другая разновидность сказуемых проясняет не сам ход мысли, а ход ее изложения: цитировать, показать, начать.
Усложненный стиль может как без необходимости усложнять изложение простых вещей, так и может быть необходимым , чтобы рассказать о действительно сложных понятиях. Выбор стиля остается за пишущим.
Пятый урок посвящен связности и согласованности письменного текста. Предложение должно начинаться со знакомой читателя информации, которую читатель может почерпнуть как из предшествующего изложения, так и просто знать. Заканчивать предложения следует информацией, которую читатель не может предвидеть. (см. с. 103-104). В этом уроке автор показывает, как тематически согласовать письменный текст. "Вы можете помочь читателям почувствовать, что фрагмент согласован двумя способами. 1. Вы помогаете им быстро определять темы отдельных предложений. 2. Вы составляете из этих тем взаимосвязанный набор понятий" (с. 110). Создавая цепочки предложений, пишущий должен следить за тем, с каких слов он начинает каждую фразу и прибегать к перифразам при наличии однотипных начал.
В шестом уроке рассматривается выразительность. Автор, в частности, дает рекомендации, как обращаться с незнакомыми читателю терминами и в какое место их лучше помещать во фразе. Какой элемент предложения попадает под логическое ударение и совпадает ли это выделение с намерениями пишущего - от этого зависит выразительность текста. Т.о., информация, наиболее важная для пишущего, должна быть помещена в конец предложения.
Письменный текст должен быть еще и красив, Тому, как сделать текст ясным, красивым и кратким, посвящен седьмой урок. Практические советы пишущим: удалять бессмысленные и дублирующие слова, избегать повторов того, что читателю уже известно, а также дублирующих определений, категорий, ненужных объяснений, заменять, где это возможно, словосочетание словом. Утверждение предпочтительнее отрицания. Метаизложение также может утяжелить текст, поэтому пишущий должен соразмерить вес и количество таких элементов в тексте.
В восьмом уроке идет речь о форме. Пишущий должен строить предложения так, чтобы не давать тексту "расползаться", укорачивая, в частности, придаточные определительные предложения. Среди практических советов: избегать длинных подлежащих, не разрывать группу подлежащего и сказуемого. Текст утяжеляется называнием нескольких придаточных предложений. Координация предложений в тексте должна быть обеспечена не только грамматическими, но и логическими средствами.
Изящество - тема девятого урока. В этом разделе книги обсуждаются вопросы длины и ритма в письменном тексте, описываются некоторые выразительные приемы. Изящество текста формируется с помощью сбалансированного синтаксиса (смысла, звучания и ритма) и простоты языка (см. с. 236-237).
Последний урок посвящен этике текста. В нем рассматривается ответственность авторов. Затемненность текста может не осознаваться пишущим, но простота изложения может искажать сложность проблемы. Последним приемом охотно пользуются политики. Автор называет такой прием губительной ясностью. Также в сфере ответственности пишущего -искусный увод в сторону, когда с помощью мены активных и пассивных конструкций пишущие меняют тему текста, уводя своих читателя от предмета разговора.
В приложении автор еще раз возвращается к проблемам пунктуации.
Книга интересна и своей практической направленностью - тем, что в ней читателю предложены упражнения, в которых нужно проанализировать сравнить однотемные отрывки и выбрать те, которые лучше по стилю, переформулировать предложения таким образом, чтобы они были бы более выразительными, понятными и "прозрачными".
Книгу сопровождает глоссарий и возможные ответы к упражнениям.
Обзор подготовлен О.Е.Фроловой
История изучения русского языка в Венгрии. Свою задачу автор книги, название которой в авторском переводе на русский язык звучит, как "Преподавание русского языка в Венгрии: базовое, профессиональное, деловое (история, современное состояние, перспективы)", видит в том, чтобы 1) изложить основные события в истории преподавания русского языка в Венгрии не только с точки зрения "внутреннего" содержания этого преподавания (предмет, авторы учебников и т.д.), но и с точки зрения "внешних", общественно-политических обстоятельств, способствовавших (в одно историческое время) и не способствовавших (в другое время) преподаванию русского языка; 2) проанализировать методику преподавания русского языка, содержание учебников по русскому языку, прежде всего преподавание делового (экономического) русского языка, основываясь в том числе и на своем многолетнем опыте работы в этой сфере. Получилось исследование, которое до сих пор отсутствовало в Венгрии. Именно такое исследование сегодня, в "переходное", "переломное" время очень необходимо (переход от массового изучения русского языка к массовому изучению английского языка).
Обучение русскому языку студентов-экономистов. Обучение русскому языку студентов-нефилологов, в частности при подготовке экономистов, всегда мало обобщалось, по сравнению, например, с преподаванием русского языка студентам-филологам. Заслуга И. Бакони в том, что он проанализировал эту сферу преподавания русского языка как в "синхроническом" аспекте (в плане соотношения задач, предмета, методов, средств преподавания и др.), так и в "диахроническом" аспекте (в плане становления этих задач, предмета, методов, средств и др. на протяжении, можно сказать, около 150 лет). Но самое главное, им проанализированы учебные планы, учебники, учебные комплексы, применяющиеся в технических и торговых вузах Венгрии в 60 80-х годах, учебники "второго поколения". Охарактеризован состав разговорных тем, лексических упражнений; показано по этапам содержание преподавания, каковым оно тогда было (средний этап, продвинутый, завершающий); много места уделено средствам наглядности, в том числе, конечно, и учебным фильмам, в создании которых автор диссертации принимал непосредственное участие.
И. Бакони критикует учебники делового русского языка "третьего поколения" в которых мало лексических упражнений, нет аудио-визуальных материалов и др. Действительно, в этих учебниках, кроме текста с одной стороны, и словаря с другой, практически отсутствуют языковые упражнения.
Преподавание русского делового языка в 90-е годы. Третья глава "Преподавание русского делового языка (90 годы)" является центральной в диссертации. В ней И. Бакони характеризует состояние обучения деловому общению в 90-ых годах, рассматривая его как результат накопленного в 60 80-ые годы опыта работы преподавателей Венгрии и России, а также своего многолетнего опыта. И. Бакони характеризует такие аспекты обучения деловому общению, как поэтапность в обучении, состав лексических средств в зависимости от вида коммерческой деятельности, роль наглядности в обучении, мотивация обучения, социокультурные аспекты, контроль обучения (в том числе и с использованием современных сертификационных экзаменов). Каждый из этих аспектов получает в книге подробное обоснование.
Вместе с тем не хотелось бы отметить: 1) неравномерность в освещении опыта преподавания русского языка в Венгрии применительно к различным университетам; 2) "неровность" в отборе литературных источников для анализа и включения их в библиографию (не всегда называются работы, непосредственно относящиеся к теме книги).
В целом же, мы полагаем, что книга И. Бакони, в которой 1) изложена история и содержание преподавания русского языка как иностранного в Венгрии за более чем 150-летний период и в которой 2) проанализировано преподавание русского делового языка в 60 90-е годы как раз того направления, которое, как надо предполагать, и будет определяющим в преподавании русского языка в XXI-ом веке, заслуживает высокой оценки.
Федосов В.А. (Венгрия).
Вышла новая книга выдающегося итальянского слависта, своего рода "Дмитрия Лихачева с Апеннин". Пиккио известен как создатель цельной филологической концепции славянского Средневековья. Его термин "Slavia Orthodoxa" обозначает славяно-православный мир, духовную общность восточноевропейских славян, принявших христианство и церковную культуру от Византии в IX X веках (другой полюс "Slavia romana"). В сборник вошли статьи разных лет и на разные темы: теория литературы, поэтика, литературный язык. Ученый проводит сравнительное исследование славянских и романских литератур, анализирует влияние церковной культуры на литературные приемы Древней Руси, разбирает "Слово о полку Игореве" с точки зрения просодии... В одной из любопытнейших статей Пиккио аттестует "русский гуманизм" XIV XVI вв. как период "филологического возрождения".
Артур Корсаков
В Калининграде вышла любопытная книга-пособие по так называемому "тусовочному" русскому языку. В ней в легкой занимательной форме рассказывается о жаргонизации современного языка, молодежном сленге и в то же время затрагиваются актуальные вопросы перестроечной и пост-перестроечной российской действительности. Например, в главе "Слово как национальная страсть, или Либерализация языка" отмечается, что "со времени распада Советского Союза... на смену "осторожно-чистой сверхправильной речи времен тоталитаризма" пришел резко раскрепостившийся, свободный язык нового времени. Несомненным лидером в языковой либерализации стали освободившиеся от цензуры средства массовой информации, которые радостно подхватили речевые новшества и с не меньшим удовольствием изобретают свои собственные. В частности, в различных контекстах обыгрывается слово "тусовка".
Упражнения и игровые задания предлагают учащимся осмыслить его или как стиль жизни, или как своеобразное "действо". ("В последнее время политбомонд не тусуется в открытую в дорогих ресторанах: в моду входят закрытые клубы". "После трудовой смены подружки решили "потусоваться" в ночном клубе").
На примерах из разговорной молодежной или книжно-газетной речи комментируются такие слова, как "оттягиваться", "отрываться", "тащиться". ("Бизнесмены оттягиваются кто на Канарах, кто на Ямайке").
Студентам и школьникам, безусловно, полезно лишний раз задуматься над широко употребляемыми ими словами "прикалываться", "прикольный", "прикол" и т.п. ("Вчера у нас на лекции был такой прикол! Наш уважаемый профессор сидел, читал лекцию... и заснул" "У нас такая прикольная училка. Мы с ней никогда не скучаем") Выясняется, что "приколы" охватывают самые разные темы (ситуацию в России, политику, экологию, любовь, быт и т.п.) и находят остроумное фразеологическое выражение ("Лучший выход из российского кризиса Шереметьево-2". "Эротика это искусство, порнография это жизнь". "Если в кране нет воды, значит, жива еще русская интеллигенция").
Примечательно, что все учебные занятия в книге (а их всего 18), носящие не обычный, академический, а развлекательный характер, по-серьезному нацелены на развитие речевых навыков учащихся и культуры речи. Последняя же, как известно, относится не только к молодежному сленгу, но к особенностям речи политического истеблишмента и к речевому этикету "новых русских", и к иностранной экспансии (в т.ч. к компьютерным англицизмам), и к национальной рекламе.
В частности, замену терминов в русском компьютерном жаргоне (блок питания питало, лазерный принтер писало, монитор глядело и т.п.) авторы пособия справедливо считают игрой с языком и объясняют ее "естественным желанием наполнить семантически безжизненную и морфологически неподвижную английскую единицу русским смыслом". В этом, безусловно, проявилась и всеобщая тенденция к варваризации языка, характерное для взрослеющей молодежи его нарочитое огрубление.
Учебное пособие, по нашему мнению, предназначено для широкого круга молодых читателей. В нем много интересных современных материалов СМИ, юмористических текстов, увлекательных упражнений. Пособие может быть полезно не только русским, но и иностранным учащимся, углубляющим свои знания в области русского разговорного языка.
В. Филиппов (Россия)
Старинный русский город Орел и его окрестности для России заповедные места. На Орловщине началась творческая жизнь писателей и поэтов, получивших всемирную известность. С этими краями связана судьба и жизнь Ивана Тургенева, Ивана Бунина, Бориса Зайцева, Николая Лескова, Леонида Андреева, и это далеко не полный список. Орловцы свято чтят память своих земляков. Бережно хранят и скрупулезно изучают архивные материалы, по крупицам собирают все связанное с их бытом, жизнью, творчеством, создают музеи, изучают книги.
Городская библиотека маленького районного городка Мценска при материальной поддержке районной администрации и Государственного литературного музея И.С.Тургенева подготовила и издала книгу, посвященную Ивану Алексеевичу Новикову (1877-1959), жизнь которого была тесно связана с его родиной - Мценском и деревней Ильково. Творческая судьба писателя была яркой и интересной, его ставили в один ряд с Буниным, Шмелевым, Зайцевым. Он писал прозу и стихи, известны его исследовательские работы по древнерусской литературе. Интересны воспоминания о писателях-современниках - Чехове, Толстом, Короленко.
Славу Новикову принес роман "Дом Орембовских" ("Между двух зорь") (1915). Наиболее значительные его научные труды посвящены А.С.Пушкину. Дилогия "Пушкин в изгнании" (1924-1953 годы) выдержала много изданий не только в России, но и за рубежом.
В сборнике "И.А.Новиков в кругу писателей-современников" представлены статьи биографического характера "И.А.Новиков и Мценский край" (Н.Н.Козеев, Мценск), "Летопись жизни и творчества И.А.Новикова" (Л.М.Маричева, Орел), "Творческая индивидуальность и круг чтения И.А.Новикова" (Т.В.Гордиенко, Москва). Интересные документы, впервые собранные и обобщенные, приведены в работах Е.К.Дейч "Эпистолярное наследие И.А.Новикова в фондах РГАЛИ", Л.Г.Солодухиной "Библиотека И.А.Новикова в фондах Гослитмузея И.А.Тургенева", Н.А.Гудковой "Письма Н.Н.Грин к И.А.Новикову (1932-1958), по материалам РГАЛИ и ОГЛМТ)". Письма сестер, тексты дневниковых записей жены писателя Ольги Максимилиановны, хранящиеся в фондах музея И.С.Тургенева, подготовлены к печати и прокомментированы О.В.Вологиной (Орел). Новейшие архивные материалы использовал Г.А.Тюрин (Орел) в статье "Соприкосновение творческих судеб: И.А.Новиков и И.Ф.Каллиников".
Творчеству И.А.Новикова в дореволюционной критике посвящена статья М.В.Михайловой (Москва), а авторы статей В.Е.Любимцева (Орел) и М.В.Иноземцев (Мценск) рассматривают вопросы мировоззрения писателя.
О драматургии Новикова, как о малоизученной странице его творчества, о его пьесах "Горсть пепла", "Туннель", "Пушкин на юге" и о его многогранной переводческой деятельности, рассказано в статье В.Нечаева (Москва) "И.А.Новиков, театр и кино".
Большое внимание уделяют исследователи роману "Между двух зорь". Это произведение как неореалистический роман анализирует У.К.Абишева (Алматы). Его документальная основа рассмотрена М.В.Иноземцевым в докладе "Дом Орембовских" в романе И.А.Новикова "Между двух зорь" и в истории г.Мценска". На воспоминаниях Е.А.Новиковой основана статья племянницы писателя Л.С.Новиковой (Москва) о семье брата писателя Андрея Алексеевича, многие черты жизни которой вошли в роман.
С особым вниманием отнеслась к созданию сборника его составитель и редактор Л.В.Дмитрюхина.
Все, кто интересуется творчеством яркого и самобытного писателя, получили прекрасный подарок.
Тамара Гордиенко
Институт всеобщей истории РАН и Ассоциация культурного и делового сотрудничества с Италией подготовили и издали пятый выпуск альманаха "Россия и Италия". В нем, как и в прежних сборниках, участвуют российские и итальянские историки. В центре их внимания - общественные и культурные связи двух стран, пути и судьбы русской эмиграции в ХХ веке. История русской эмиграции в Италии еще не так хорошо изучена, как эмиграция во Франции, Германии или Чехии, поэтому каждое появление альманаха представляет значительный интерес и для специалистов, занимающихся изучением двусторонних связей, и для широкого круга читателей. Авторы сборника впервые вводят в научный оборот документы из центральных архивов России - РГАЛИ и ГАРФ, а также из архивов музея Л.Н.Толстого и музея Глинки в Москве, из Римского архива Вяч.И.Иванова, из архива провинции Флоренции и других редких хранилищ.
Оказавшись на чужбине, русские итальянцы не утратили духовной связи с родиной, ее культурой, традициями.В альманахе рассматриваются различные аспекты эмиграции - условия жизни, творческие процессы, роль русской православной церкви в жизни диаспоры.
Авторы сборника охватили все ХХ столетие: от "русского Капри" (1907-1914) начала века до 80-х годов, которые представлены здесь итальянским периодом жизни Андрея Тарковского, снявшего здесь свои последние фильмы "Ностальгия" и "Жертвоприношение". Многое к истории их создания добавляют воспоминания А.В.Гордона о знаменитом режиссере. Известно, что Италия сыграла большую роль в творчестве Нобелевского лауреата Иосифа Бродского. У него есть поэтические циклы, посвященные стране, и по завещанию прах его перенесен из Америки в Венецию и погребен на кладбище Сен-Микеле. Эта тема отражена в статье К.Д.Гордовича. Глубокое исследование "Образы Италии в публицистике М.А.Осоргина" принадлежит перу Анастасии Пасквинелли.
Цикл исследований посвящен философу и поэту Вяч.И.Иванову. В статье "Римские сонеты" и "Римский дневник 1944 г." Н.В.Рябинина дает серьезный анализ и поэтический разбор произведений, а Н.С.Востокова, работая с архивными материалами, приводит малоизвестные факты из жизни семьи Ивановых в итальянский период эмиграции и рассказывает о дочери поэта - композиторе и пианистке.
Этот сборник - как ларчик, волшебная шкатулка: что ни имя, то новизна, неожиданность. Вряд ли многие знают о последних годах жизни Любови Федоровны Достоевской столько, сколько автор статьи Бьянка Марабини Цёггелер. Или о яркой представительнице серебряного века Нине Петровской - о роковой трагической судьбе которой рассказывается в "Итальянских очерках Нины Петровской", написанных Н.Р.Алякринской. Существенно дополняет образ Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой очерк В.В.Алексеевой и Н.А.Калининой.
Н.П.Комолова известна читателям, интересующимся русско-итальянской темой, по многим публикациям. В очередном сборнике, редактируемом ею, помещена статья о профессоре Флорентийского университета, имя которого носит одна из улиц этого итальянского города. Это русский историк Николай Петрович Оттокар, творчество которого "несет печать русской культуры" (Эрнесто Сестан).
В предисловии к V выпуску Н.П.Комолова пишет, что "эмиграция показана как сложное явление, отражающее те процессы, которые происходили в самой России, и тот водоворот мировых событий, в которые она была вовлечена". Кроме того, что в статьях и публикациях отражена история нескольких потоков эмиграции, показаны особенности каждого из них, условия адаптации эмигрантов, общественная деятельность и религиозная жизнь, география расселения.
С.Бережкова (Россия)