Сборник статей посвящен юбилею Г.А.Золотовой.
Книгу открывает статья Н.К.Онипенко "Г.А.Золотова в современной лингвистической науке", в которой освещены вехи творческого пути и основные теоретические положения концепции исследователя. Г.А.Золотова С ученица академика В.В.Виноградова. Ее кандидатская диссертация С "Глагольные словосочетания и их типы в современном русском литературном языке", тема докторской С "Очерк функционального синтаксиса современного русского языка". В центре коммуникативной грамматики, созданной Г.А.Золотовой, - говорящая личность. Теория словосочетаний связана с типологией минимальных синтаксических единиц. Концепция русского предложения основана на его принципиальной двусоставности и изосемичности/ неизосемичности. Синтаксическая концепция Г.А.Золотовой строится на тесном взаимодействии морфологии, семантики и синтаксиса.
Г.А.Золотовой разработана концепция типового значения предложения. Наконец, идея синтаксического поля предложения предполагает рассмотрение различных моно- и полипредикативных модификаций.
"Не будучи сторонником вербоцентрической концепции русского предложения при построении своей типологии моделей русского предложения, проф. Золотова исходит из того, что предикативность и глагольность не равнозначные понятия, что тип предиката и тип субъекта взаимообусловлены, что основы типологии моделей русского предложения следует искать в системе частей речи" (с. 10).
Грамматика Г.А.Золотовой "погружена" в текст. Именно текст признается высшей реальностью языка, позволяющей наблюдать функционирование языка во всей его полноте. На текстовом материале выделены и описаны с точки зрения семантических и формальных особенностей коммуникативные регистры речи, определяющие неоднородность текста, которую ощущает каждый читатель.
"Построенная таким образом концепция коммуникативной грамматики, различая, соединяет в одном исследовании язык и речь, форму и значение, значение и функцию, словарь и грамматику, нормативную грамматику и грамматику аномалий.., системную лингвистику и поэтику художественного текста" (с. 12).
В сборник включены статьи лингвистов из пятнадцати стран.
Книга состоит из четырех разделов.
В первом разделе "В поисках смысла грамматических категорий" помещены статьи о категориях языка и их системе, отношениях маркированности/ немаркированности, глаголе и его категориях. В статье А.В.Бондарко "Категории в системе функциональной грамматики" дан обзор работ разрабатываемой им модели, воплощенной в шести книгах. Концепция А.В.Бондарко строится на понятиях функционально-семантических полей, категориальных ситуаций и грамматической категории. В своей статье автор также рассматривает понятия "грамматическое единство" и "грамматическая единица".
Й.Крекич посвящает статью "Семантика и прагматика перформативных глаголов" семантике этого особого типа глаголов в русском языке. В статье А.Богуславского "Аспектуальные пары в русском языке" рассмотрено функционирование видов с помощью лингвистического эксперимента. Пржемысл Адамец рассматривает в статье "Субъектность и возвратность" эти категории в плане выявления косвенных субъектов. Рудольф Ружичка посвятил статью "Заметка о компетенции грамматики" периферийным структурам, положениям о двусоставности предложения и нулевом субъекте. Е.С.Кубрякова в статье "Еще раз о значении термина "когнитивный" рассматривает когнитивную науку как комплекс междисциплинарных исследований. Автор показывает, как в работах современных исследователей меняется понимание термина когнитивный, и определяет смысл когнитивной лингвистики.
Проблематика статей, помещенных во втором разделе книги "Коммуникативно-системные аспекты синтаксических единиц", С взаимодействие лексической и синтаксической семантики, конструкции у + род. пад., подлежащее, соотношение подлежащего и субъекта, локативный субъект, безличные и номинативные предложения, девербативы и коммуникативная организация текста, сложноподчиненные предложения, методические аспекты применения коммуникативной грамматики Г.А.Золотовй в аудитории носителей романского языка.
М.В.Всеволодова рассмотрела синтаксему у + род. пад. в свете свободных, синтаксически обусловленных и связанных синтаксем. Статья О.Н.Селиверстовой "Взаимодействие лексической и синтаксической семантики в значении предлогов (на материале предлога на)" посвящена семантике данного предлога. Был выделен пространственный аспект рассмотрения, который мог мыслиться в координатах измерительных сеток и направлений. Т.о., говорящий может абстрагироваться от пространства или оно может мыслиться как бесформенное, или же говорящий может добавлять событийные слова, "связанные с представлением об "энергетических зарядах" (с. 118). П.А.Лекант поднимает вопрос о трактовке субъектных синтаксем в косвенных падежах применительно к традиционному термину русской грамматики подлежащее. Е.В.Одинцов анализирует вопросы синтаксической синонимии. Вывод автора таков: "синтаксическими синонимами можно считать несколько тождественных по типовому значению, но разнооформленных моделей, различающихся кроме того семантическими оттенками и стилистической окраской" (с. 151). Н.К.Онипенко рассматривает субъектную перспективу текста. М.А.Шелякин при анализе функции умолчания пришел к выводу, что "функции умолчания синтаксем в простых предложениях русского языка сводятся к переключению коммуникативного внимания к тому компоненту предложения, который говорящий считает актуальным в выражаемой информации" (с.196).
В третьем разделе книги "Язык в развитии" рассматриваются некоторые концепты в определенных типах текстов, этимологии, тексты Н.М.Карамзина, особенности политического дискурса, социальная маркированность синтаксических конструкций, узус.
Е.В.Клобуков рассмотрел такой продуктивно развивающийся пласт современного русского языка, как аббревиатуры. Они особенно активны в политическом дискурсе. В статье показано, как устроена субъектная перспектива политического дискурса. Кроме того, показаны три основных языковых приема снижения прагматического статуса исходного именования: реноминация, контрноминация и демотивация. Аббревиатура рассматривается в плане атаки на имя, автор говорит о "начале разрушения самой структуры нареченного именем объекта" (с. 339). Л.П.Крысин показывает, как функционируют синтаксические конструкции, которые можно назвать социально маркированными: среди них продуктивная заказать + S одуш. вин., S (V) + на S`вин. (В этом районе велась разведка на нефть), S (V) + по + S`дат. или V + по + S`дат. (переговоры по Югославии, голосование по его кандидатуре). Автор полагает, что "социальная паспортизация" ... позволяет представить себе пути, которыми в литературный оборот вовлекаются новые выразительные средства" (с. 343). О.А.Лаптева рассмотрела пути изменения нормы современного русского языка в плане узуса. Автор отмечает немотивированное расширение сочетаемости, которое ведет к смене модели глагольного управления.
Наконец четвертый раздел книги "К смыслу текста" включает статьи о произведениях А.С.Пушкина, Ф.М.Достоевского, А.П.Чехова, Евг.Попова, Франсуа Рабле.
В качестве приложения в сборнике помещена библиография трудов Г.А.Золотовой.
Монография, в основе которой лежит докторская диссертация автора, состоит из трех глав.
Т.Е.Янко рассматривает коммуникативные стратегии в рамках речевых актов. При этом предложение понимается как выражение коммуникативного намерения говорящего. Гипотеза автора состоит в том, что "речевой акт не элементарен, т.е. он строится из коммуникативных компонентов, имеющих различные коммуникативные функции, и одно только расположение этих компонентов производит в предложении особые семантические эффекты и вносит вклад в структуру дискурса" (с. 13).
Первая глава посвящена исчислению коммуникативных структур.
Задача исследования С анализ и выделение инвентаря коммуникативных значений, описание сочетаемости и средств выражения. Автор говорит о трех типах коммуникативных значений: "1) коммуникативные значения, конституирующие речевые акты, или собственно иллокутивные значения.., 2) не-конституирующие коммуникативные значения, или несобственно иллокутивные значения, которые противопоставлены конституирующим и которых в предложении может не быть.., 3) коммуникативные значения, модифицирующие компоненты речевых актов и которых тоже может не быть..." (с. 19). Первые значения соотносимы с ремой, интеррогативностью, императивностью, вторые С с темой, несобственно вопросительным компонентом вопроса, третьи С с контрастом, верификацией, эмфазой. Первые и вторые значения формируют внутреннюю структуру иллокуции. Комбинация первых и вторых значений со значениями третьего типа дает контрастную тему и рему.
Говоря об актуальном членении предложения, Т.Е.Янко определяет рему как "компонент коммуникативной структуры, который конституирует речевой акт сообщения", а тему С как "не-конституирующий компонент сообщения, противопоставленный реме" (с. 23). Тема и рема различны в интонационном выражении. Различение ИК-3/ ИК-6 имеет фонологический характер.
Вопрос о границе темы и ремы не имеет однозначного решения. Автор пишет: "Единственное, что можно выразить однозначно средствами коммуникативной структуры, С это тип иллокуции; а где конкретно кончается не-конституирующий компонент и начинается конституирующий, весьма часто остается неопределенным" (с. 135). Соотнося информационную и коммуникативную структуры, Т.Е.Янко полагает, что информационная структура предложения и коммуникативная структура дискурса различны в концептуальном плане. Что касается ремы и контраста, для автора с концептом выбора связан только контраст. Слова именно и только рассматриваются скорее как слова контраста, чем как слова ремы.
Вторая глава посвящена коммуникативным стратегиям русской речи. Автор рассматривает коммуникативную парадигму предложения, члены которой различаются линейно-акцентными преобразованиями, происходящими с нейтральными членами парадигмы. Т.Е.Янко показывает, каким образом воплощаются в русской речи "коммуникативные стратегии, которые используются для создания ярких коммуникативных эффектов" (с.227). В предложениях с двойной ремой заключено два сообщения, однако подобные предложения употребляются только в литературных текстах. В устной речи говорящий прибегает в подобных случаях не к одному, а к двум предложениям. При рецессии темы, когда глагол является компонентом ремы, слушающий сразу погружается в "гущу событий". Что касается времени в подобных предложениях, то оно может быть прошедшим и будущим, настоящее же интерпретируется как praesens scaenicum или praesens historicum. Автор выводит правила носителя акцента в предложениях с неингерентной темой. "Акцентоносители в предложениях с неингерентной темой совпадают с акцентоносителями в контекстно независимых коммуникативно нерасчлененных предложениях и в большинстве типов придаточных предложений С придаточных изъяснительных, определительных, причинных" (с.197). В связи с акцентом появилась возможность по-новому посмотреть на актанты глагола. Первым актантом глагола является тот, который "претендует на роль акцентоносителя в предложении с неингерентной темой" (с.229).
В третьей главе рассматривается взаимодействие коммуникативной и лексической семантики. Контраст сочетается с такими компонентами речевых актов, как тема, рема, вопросительные и не-вопросительные компоненты вопроса. Т.Е.Янко выделяет два типа слов: "слова, имеющие в своем лексическом значении пересечение с определением понятия коммуникативного контраста, и слова, у которых лексическое значение совместимо только с ролью ремы" (с.231).
Соотношение между лексическими значениями и коммуникативными ролями не всегда прозрачны. Однако можно выделить конструкции с тематической полярностью: теперь, наконец, думать, дат. субъекта. Слова ремы С редко, мало, нерегулярно и слово давно в значении удаленности от говорящего. Слова только, даже, именно и сам связаны с выражением контраста. Слова правда, действительно, верно связаны с выражением верификации.
Коммуникативная структура отражает концептуализацию мира: "далекое и близкое, свое и чужое, нормальное и невероятное, привычное и идущее вразрез с нормой" (с.337).
Т.Е.Янко выделила ряд контекстов, которые снимают коммуникативные запреты. "Если какая-то единица имеет тематическую полярность, но попала в контекст контраста, она восстанавливается в своих коммуникативных правах и приобретает возможность быть ремой, правда, только контрастной" (с. 338). К возмущающим явлениям относятся эмфаза, эллипсис, коммуникативная нерасчлененность предложения.
В книгу включены список литературы, указатели терминов и лексем.
Имя философа и историка Исайи Берлина (1909-1997) известно российской читающей публике не по его работам, а в связи с биографией Анны Ахматовой, с которой он встречался после войны. Следствием этой встречи Ахматова считала Постановление ЦК о журналах "Звезда" и "Ленинград".
Берлин мало писал. Многие его книги составлены из лекций, записанных учениками.
Сборнику статей предпослана вступительная статья Александра Эткинда.
В книгу включены следующие статьи Берлина: "Стремление к идеалу", "Чувство реальности", "Естественная ли наука история?", "Два понимания свободы", "Джанбатиста Вико и история культуры", "Жозеф де Местр и истоки фашизма", "Противники просвещения", "Национализм: Вчерашнее упущение и сегодняшняя сила", "Марксизм и интернационализм в XIX веке".
В статье "Стремление к идеалу" Берлин пытается определить факторы, которые в наибольшей степени определяют историю ХХ века. Это, по его мнению, С "развитие естественных наук и технологий" и "великие идеологические бури" (с. 7). Вопрос, каково же должно быть идеальное общество в разных философских системах, решался по-разному. Один из вариантов основывается на гармонизации потребностей и способов их удовлетворения. Берлин рассматривает концепции Макиавелли, Вико, Герцена, Гердера и приходит к выводу о том, что выбор человека всегда связан с поисками компромисса. "Первое из общественных обязательств состоит в том, чтобы избегать крайностей, которые приводят к страданиям. Без революций, войн, покушений, чрезвычайных случаев С не обойтись. Но история учит нас, что последствия этих действий очень редко оказываются такими, каких ожидали" (с. 23).
В работе "Естественная ли наука история?" автор задается вопросом о сути этой научной дисциплины. Уникальность дисциплины "история" в том, что для нее, подобно другим наукам, нет разделения на теоретическую и прикладную отрасли. Попытки создать "чистую" науку историю бесплодны. Сомнительны также попытки открыть "настоящие, эмпирически подтверждаемые законы индивидуального и коллективного поведения" (с. 120-121).
Статья "Два понимания свободы" привлекла внимание А.Вежбицкой, которая на основании, в частности, этой работы описывала концепт свободы в разных языках. Берлин говорит о понятии негативной свободы. Живя в обществе, человек сталкивается с себе подобными и принужден считаться с тем, что люди могут мешать ему осуществить то, что ему хотелось бы. "Обыкновенную неспособность достичь цели нельзя называть отсутствием политической свободы. Вы лишены политической свободы только в том случае, когда достижению какой-либо цели мешают люди" (с. 126). Но можно говорить и о позитивной свободе. "Позитивный" смысл слова "свобода" проистекает из желания быть хозяином самому себе" (с. 136). По мнению Берлина, свобода в негативном и свобода позитивном смысле связаны между собой. "Свобода быть хозяином себе и свобода от того, чтобы мой выбор определяли другие, при поверхностном взгляде могут казаться одной и той же мыслью, выраженной утвердительно и отрицательно" (с. 137). В качестве плодов капиталистической цивилизации Берлин рассматривает свободу в выборе цели без претензий на ее вечную значимость и плюрализм ценностей (с. 184).
Статья "Марксизм и интернационал в XIX веке" раскрывает роль учения К.Маркса в общественном мнении. Берлин показывает изменение восприятия учения Маркса, произошедшие в XIX и XX веках. "Маркс фактически создал новую, экуменическую организацию, некую антицерковь, с полным концептуальным аппаратом, способным, по крайнем мере С в теории, дать ответы на все возникающие вопросы С общие и частные, исторические и натуралистические, моральные и эстетические" (с. 369). Так учение Маркса было воспринято в I Интернационале. Однако у Маркса были и критики, считавшие аморальным доминирование одной группы над другой, а именно в торжестве пролетариата над другими слоями населения в этой концепции мыслился не только исторический прогресс, но и полная свобода. Подводя итог, Берлин пишет: Маркс "сильно преувеличивал и переоценивал историческую относительность социальных вопросов не только перед лицом истории, но и в том, что касается нашей способности ... найти единственное, окончательное, рациональное решение всех проблем" (с. 423).
Книгу завершает указатель имен, произведений и важнейших понятий.
В том, посвященный русской истории и культуре включены статьи "Рождение русской интеллигенции", "Обязательства художника перед обществом", "Герцен и Бакунин о свободе личности", "Отцы и дети: Тургенев и затруднения либералов", "Еж и лиса", "Толстой и просвещение", "Русское народничество", "Молчание в русской культуре", "Генералиссимус Сталин и искусство властвовать", "Литература и искусство в России при Сталине", "Встречи с русскими писателями", "Советская интеллигенция".
Берлин исходит из негативного определения свободы и понимает свободу как границу, которая окружает индивида и гарантирует его от вмешательства.
В статье "Рождение русской интеллигенции" Берлин, во-первых, относит возникновение интеллигенции к XIX веку и разводит два понятия - интеллектуал и интеллигент. Интеллигенты мыслят себя членами некоего ордена, связанными общими идеями. По мнению Берлина, раскол между темными массами и слоем образованных людей создал Петр I, пославший группу молодежи учиться за границу. "Тем самым он создал замкнутый класс новых людей, наполовину русских, наполовину иностранцев, воспитанных за рубежом, хотя и русских по рождению" (с. 10).
Стиль правления в России в XVIII и начале XIX вв. можно определить как чередование репрессий и либерализаций (с. 10). Между властью и угнетенными массами сложился класс образованных людей, осознающих разрыв между жизнью на Западе и российской реальностью. В то же время они понимали, что изменения в обществе могут сломать установившуюся структуру общества, а образованный класс был в тесной связи с властью. Вторжение Наполеона объединило нацию, породило в стране чувство равенства между сословиями и вывело русских в собственной самооценке из состояния варварства. За этим последовало чувство вины и ответственности. Исторические события начала XIX века совпали с ростом и развитием романтических настроений, а для романтизма целые народы могли быть воплощением великой идеи.
Российские власти после 1830 года с неодобрением относились к поездкам во Францию, в которой видели страну хронических революций, но зато считали безвредными путешествия в Германию. Но именно в Германии российские молодые люди восприняли отношение к французским революциям. Революции во Франции и последовавший за ними упадок были поняты как кара Господня за отход от древней веры. По сравнению с Францией Германия выглядела как нация, не тронутая "разложением Рима". "Русские попросту сделали следующий шаг. Они по справедливости рассудили: если молодость, варварство и отсутствие воспитания С залог великого будущего, то у них куда больше прав на него, чем у тех же немцев" (с. 14).
Рационалистическая идея социального устройства французских просветителей была заменена идеей роста, а для того, чтобы почувствовать его, нужно было обладать интуицией. По мнению Берлина, в России сформировалось восприятие жизни и истории как потока, которому невозможно противиться. Ситуация в России определялась гнетущей властью, тяжелыми условиями жизни большинства населения и малочисленностью образованной прослойки, проникнувшейся западными философскими взглядами. Для России важно отношение образованных людей к интеллектуальному кумиру. Он не дает ответов на вопросы, а освобождает своих последователей от всяких вопросов, перенося их в такую реальность, где возникающие сомнения легко разрешаются.
Далее Берлин пишет о двух подходах к жизни и искусству: французском и русском. Французскому подходу свойственно разделять произведение и сферу личной жизни творца. Для русского же подхода человек един, он объединен единым моральным "императивом", недостойный поступок в сфере личной жизни может в глазах русских дискредитировать творчество.
Эти исторические и социопсихологические факторы и сформировали русскую интеллигенцию с ее ощущением закрытого ордена и высокими моральными требованиями к человеку.
В статье "Обязательства художника перед обществом" Берлин обращается к русской критике, В.Г.Белинскому, его письму к Гоголю и говорит о двух типах взаимоотношений художника и общества, выражающихся в социальных обязательствах художника и его обязательствах только перед искусством.
В статье "Молчание в русской культуре" Берлин рассуждает о положении интеллигенции в российском и советском обществе, о спорах в 1880-х гг., занимавших умы русских интеллигентов: "суждено ли России жить по своим собственным законам... или, напротив, все беды России проистекают от обособленности и беспечности, от пренебрежительного отношения к тем универсальным законам, которые управляют всяким обществом" (с. 336). В сталинскую эпоху был разработан "метод" управления обществом, согласно которому история и природа могут клониться к деградации, поэтому, как только правительство "замечает в обществе признаки пагубных стремлений к сытому довольству, оно должно натянуть вожжи, усилить пропаганду ..., запугивать и, если необходимо, примерно наказывать столько врагов, сколько потребуется" (с. 355). Управление государством сводится таким образом к чередованию репрессий и чисток с послаблениями. Результатом этого была полная деморализация интеллигенции в Советском Союзе.
Даже в царскую эпоху у интеллигенции была возможность если не быть в оппозиции, то молчать. Сталин изменил это. Ни одна сфера жизни не была исключена из сферы действия партийных директив, а официальные контакты между научными учреждениями были сведены к минимуму, поэтому было невозможно возникновение влиятельных интеллектуальных центров. Также исчезла возможность молчать, нужно было поддакивать, стараясь уследить за изменяющейся руководящей линией.
Советское общество развивалось, не обращая внимания на разрыв между лозунгами и реальностью. Часть интеллектуалов превратилась в лакеев режима, другие цинично гордились своей изобретательностью (см. с. 360).
По мнению Берлина, возможность перехода советского общества на другой путь развития маловероятна хотя бы потому, что цель этого общества С не благополучие граждан, а борьба.
Книга "Система вещей" вышла в свет в 1968 г. и сразу завоевала популярность. Именно в этой работе автор ввел термин, также ставший известным и привлекший многих структуралистов, С симулякр. Это С "ложное подобие, условный знак чего-либо, функционирующий в обществе как его заместитель" (с. 5).
Задавшись вопросом систематизации вещей, Бодрийяр приходит к выводу, что по сравнению со сменяемыми "поколениями" предметов человек выступает как нечто значительно более устойчивое. Предмет, артефакт, может быть рассмотрен в трех аспектах: функциональном, антропоцентричном и культорологическом. Каждая вещь связана с определенной функцией. "Существует... некая примитивная, абстрактная форма технической вещи, где каждая теоретическая или материальная единица понимается как некий абсолют, который для своего нормального функционирования должен образовывать замкнутую систему" (с. 10). Вещи, как пишет Бодрийяр, образуют "внутреннюю связность". Вещи не существуют изолированно и образуют систему. При этом смена одной системы вещей другой объективна и в каком-то смысле независима от человека, как и язык, на котором человек говорит. Вещи различны в зависимости от того, с какими из них человек вступает во взаимодействие, и от которых отделен. Первые антропоморфны. Вещи служат человеку и создаются им. И к ним прежде всего применимо разделение значения на два уровня: "объективной денотации и коннотации (на котором вещь получает психическую нагрузку, идет на продажу, персонализируется, поступает в практический обиход и включается в систему культуры)" (с. 14). Формируя цивилизацию, вещи одновременно являются знаками культуры.
В книге четыре больших раздела: "Функциональная система, или дискурс вещей", "Внефункциональная система или дискурс субъекта", "Мета- и дисфункциональная система. Гаджеты и роботы", Социоидеологическая система вещей и потребления".
В разделе "Функциональная система, или дискурс вещей" Бодрийяр рассматривает обстановку, или интерьер. С одной стороны существует свободная расстановка, в которой вещи отвечают прежде всего своей функции, с другой С корпусные блоки. "Семейный дом С специфическое пространство, мало зависящее от объективной расстановки вещей, ибо в нем главная функция мебели и прочих вещей С воплощать в себе отношения между людьми, заселять пространство, где они живут, то есть быть одушевленными" (с. 19). Свободная расстановка строится на исполнении вещью своей функции, при этом человек "освобожден лишь в качестве пользователя этой вещи" (с. 22). Корпусные блоки ослабляют свободу человека в плане расстановки вещей. Блоки задают связанность вещей между собой. В современном блочном интерьере, по мнению Бодрийяра, исчезают две вещи С большие часы и зеркало. Применительно к свободной расстановке человек выступает как демиург, что касается блочной мебели, здесь его свобода ограничена.
Далее Бодрийяр рассматривает различные варианты окраски стен и цвета предметов интерьера, а также материалы, из которых изготовляется современная мебель. В современной жизни все большую роль играет стилизация, при этом старые вещи выключаются из своих "исконных" систем и пересаживаются в новые условия.
Вещь отражает жест человека, связанный с ее использованием. Архаичные вещи сохраняют этот жестовый характер, современные создают мир функциональности, ослабляя жест человека. Технический прогресс избавляет человека от усилий.
Рассматривая отношения природности/ функциональности вещи, Бодрийяр приходит к выводу, что "функциональным" именуется отнюдь не приспособление к некоторой цели, но приспособление к некоторому строю или системе" (с. 72). Природность присутствует в вещи как его первооснова, но в результате деятельности человека природность вещей приобретает знаковый характер. Специального рассмотрения удостаивается автомобиль, столь важный в современной жизни.
Во второй части книги Бодрийяр анализирует взаимоотношения человека и вещей. Старинная вещь преобразует функциональность, придавая этому качеству знаковый характер. Кроме того, историческая вещь включена в новую систему. Старинная вещь претендует на подлинность, но, по мнению автора, такая вещь лишь "выдает себя за подлинную в рамках системы, основанной отнюдь не на подлинности, а на абстрактно-исчислимом знаковом отношении" (с. 83). Любовь к старине связана с выключением вещи из функциональной системы необходимостью ее реставрации. В этой связи рассмотрен вопрос о коллекционировании, коллекциях и коллекционерах. Всякое коллекционирование связано с абстрагированием от функциональности вещи. "Обладать можно не орудием, отсылающим нас к миру, но лишь вещью, абстрагированной от своей функции и соотнесенной с субъектом" (с. 96). Суть коллекции в ее незавершенности: собрав все предметы, человек теряет цель. "Вопрос о том, создается ли вообще коллекция для того, чтобы стать завершенной, и не играют ли в ней основополагающую роль лакуны С роль позитивную, ибо именно в лакунах субъект и обретает себя объективно; появление конечного члена серии означало бы, по сути, смерть субъекта, отсутствие же его позволяет субъекту лишь играть в свою смерть, изображая ее как вещь, а тем самым заклиная" (с. 103). С вещами связаны человеческие привычки.
Гаджет (gadget), что значит по-французски занятная новинка, занятное приспособление, понимается в книге как некоторое функциональное отклонение вещи. В новейшую эпоху возникают вещи чрезвычайно узкой функциональности, "функция, на которую они нацелены, настолько узка, что превращается в условный предлог: фактически эти вещи субъективно функциональны, то есть обессилены" (с. 125). В этой же части книги автор рассматривает отношения современного человека и вещи при ее покупке, то есть кредит, семиотику рекламы и домашней вещи.
Вещь семиотична, формируя жилую среду человека, будучи орудием, принадлежа моде, персонализируясь, она становится не только отражением своего хозяина, но и определяет стиль его жизни и привычки.
Монография представляет собой первый том большого двухтомного труда, посвященного жизни и творчеству писателя. Бойд последовательно исходит из того, что жизненные обстоятельства определяют темы и приемы творчества Набокова. Поэтому биографические главы сменяются литературоведческим анализом произведений.
Книга охватывает период от рождения Набокова до его отъезда в эмиграцию в США.
Первые главы посвящены истории семьи Набоковых по мужской линии и его матери, урожденной Рукавишниковой. Бойд подробно рассказывает о семейном укладе Набоковых. Для автора книги важно показать, как постепенно формируется писательский дар в большой семье, а Владимир был одним из пятерых детей в семье Набоковых.
Автор прослеживает и жизненный путь отца писателя, Владимира Дмитриевича, его занятия юриспруденцией и политическую карьеру в кадетской партии, включая пребывание в тюрьме, политическую деятельность в эмиграции и трагическую смерть в Берлине во время покушения на лидера кадетской партии П.Н.Милюкова.
Кстати, известность и огромное общественное влияние отца и в России, и в эмиграции, послужили причиной выбора псевдонима С Сирин. Писателю хотелось добиться признания без "помощи" известной фамилии. Владимир Набоков начал с поэзии, первые стихотворения были созданы в России.
Среди обстоятельств, сформировавших творчество писателя, Бойд называет прежде всего личность его отца и его трагическую гибель, увлечение энтомологией и литературой. Революция и отъезд семьи Набоковых в эмиграцию стали теми событиями, которые разделили жизнь Набоковых на две неравнозначные части и определили темы первых романов Владимира.
Годы, проведенные в Кембридже, пополнили список увлечений Набокова систематическими занятиями спортом.
Бойд повествует в своей книге о первых увлечениях будущего писателя, и прежде всего, Валентине Шульгиной и Еве Любржинской, историю его ухаживания за будущей женой Верой Слоним и влюбленность в Ирину Гуаданини.
Несмотря на то, что в центре книги С Набоков, автор показывает атмосферу русской берлинской эмиграции, издание русских газет, вечера поэзии, отразившиеся в "Даре". Среди литераторов, с которыми Набоков был близок, следует назвать В.Ходасевича. Литературным противником писателя стал Г.Адамович. Непростыми оказались и отношения Сирина, признанного в тридцатых годах литературным лидером русского Берлина, с главой русской эмиграции во Франции И.А.Буниным. Постепенно в Германии стихи уступают прозе.
Две главы книги посвящены разбору крупнейших произведений раннего Набокова -"Защите Лужина" и "Дару".
Драматичность личной и творческой биографии Сирина-Набокова усугубляется и тем, что в Германии тридцатых годов разрастается экономический кризис и близится наступление фашизма.
Среди несомненных достоинств книги С указания Бойда на то, какие периоды в жизни писателя не отражены в воспоминаниях и документах его современников.
Тщательность, с которой автор монографии собирал материал для своей биографии, отражена в комментариях и подробном указателе лиц, интервьюированных Бойдом. Среди информантов автора С родственники Набокова, его жена, сын и сестра, соратники по учебе в Англии и берлинской эмиграции.
Двухтомник представляет собой публикацию материалов записей русского свадебного фольклора на протяжении нескольких десятилетий (1960-1990-е гг.).
Как пишут авторы вступительной статьи А.В.Кулагина и А.Н.Иванов, "русская свадьба ... является комплексной формой культуры, в ней исторически подвижно соотнесены между собой три различные составляющие: народные обычаи, церковные обряды и гражданские акты" (с. 8). В свадебную церемонию включались обряды сотворения и закрепления брака, а также действия, которым придавался магический смысл, направленные на плодовитость супружеской пары. В свадебных обрядах фиксируется переходный период, во время которого жених и невеста переходят в новое для себя состояние.
В своей основе свадебный обряд складывается в XII-XIV вв. В летописях XII в. говорится о похищении невесты и выкупе. В своем развитии обряд включил в себя многие фольклорные жанры: причитание, песня. загадка, приговор. Специалисты полагают, что окончательно обряд сформировался к XVII веку. Надо заметить, что русский свадебный образ относится к наиболее развитым.
Цикл свадебных действий занимал довольно продолжительное время и включал различные магические, способные повлиять на сверхъестественные силы, помогающие и вредящие человеку, общественно-бытовые, фиксирующие социальный статус жениха и невесты и увесилительно-игровые (см. с. 10). Магические действия направлены на то, чтобы будущая семья не осталась без потомства, на то, чтобы обеспечить материальное благополучие, сохранить верность духу предков.
Охранительные обряды опираются на очистительную магию воды и огня, поэтому важное место в свадебном обряде занимают омовения в бане. В качестве оберегов используются шерстяная пряжа, рыболовные сети, иголки, крестики, святая вода.
Особую роль играет в обряде символическое отделение невесты от девичества, закрывание невесты с головой, изменение ее прически, расплетение косы. Изменение социального статуса женщины во многих национальных обрядах связано с накрыванием головы специальным головным убором.
В первый том помещены рассказы о свадебном обряде из нескольких областей России: Архангельской, Беломорского района Карелии, Владимирской, Рязанской, Белгородской. В этом же тому представлены также сольные и групповые песенные причитания, песни обряды и песни об обряде.
Во втором томе помещены свадебные хороводные песни, величания, корения и приговоры.
В сборнике приведены карты тех районов, где были произведены записи, а также ноты свадебных песен.
Обзор подготовила
О.Фролова (Москва)
Думается, что на определенное время тему "Пушкин и Восток" следует оставить в покое. Все, что можно по ней сказать, самым тщательным образом и с сердечной любовью собрано авторами рассматриваемой фундаментальной монографии, а также интерпретировано с большой убедительностью. Некоторые сближения имен могут показаться несколько неожиданными, по крайней мере для массового читателя (а книга издана по нынешним временам большим тиражом - 2000 экземпляров!), - "Пушкин и персидский поэт Фазиль-хан"; "Пушкин, Гафиз... и Алишер Навои". Между тем разыскания, позволившие сделать указанные сближения, являются отнюдь не умозрительными, когда отдаленно похожие цитаты и мотивы притягиваются за уши, а именно конкретными. Некоторые сюжеты, покоясь на вновь вводимых в научный оборот архивных материалах, представляют собой новое слово в пушкиноведении. Такова, к примеру, глава, имеющая подзаголовок "Одесские некрологи о Пушкине и А. И. Левшин". Кстати сказать, имени Алексея Ираклиевича Левшина нет в недавно изданном "Путеводителе по Пушкину". В монографии же мы не только получаем полное представление о знакомце нашего Поэта, но и можем составить себе о нем зрительное впечатление (на с. 399 помещен, пусть под знаком вопроса, его портрет). Очень подкупает манера изложения. Здесь нет ни сентиментальных восторгов, ни сюсюканья над поэтическими строками, присутствует даже, скажем так, подобающая научному труду сдержанность. Но в то же время книга, доступная и широкому читателю, вводит в мир поэта таким образом, что не полюбить его невозможно. Вполне может статься, что именно благодаря труду А. А. Шеймана и Г. У. Соронкулова у читателя, особенно хотя и русскоязычного, но "восточного" по менталитету, появится желание перечитать, скажем, "Бахчисарайский фонтан" или заново прочитать "Путешествие в Арзрум". Иными словами, книга возвращает к первоисточникам и в конечном итоге приводит к Пушкину. Каждая глава, -а всего их десять, - представляет собой самостоятельное исследование. Нет сейчас смысла перечислять их темы, тем более что органическая - большая или меньшая- связь всех глав с проблематикой Запада и Востока уже достаточно указывает на то, что собрано в книге. Казалось бы, под одной обложкой просто помещены десять монографий конкретной проблематики; на самом же деле, при сплошном чтении складывается впечатление не фрагментарности, а большой цельности и полного охвата громадной проблемы. Да будет позволено сделать мелкое замечание. Иногда авторы остаются в плену стереотипов, от которых уже пора отказываться (например, относительно государя Николая Павловича или графа М. С. Воронцова и т. д.). В частности, если иметь в виду известную поэтическую переписку А. С. Пушкина с Филаретом, великим митрополитом Московским (кстати сказать, недавно прославленным в лике святых), то едва ли правильно считать шедевр "В часы забав иль праздной скуки", как об этом сказано на с. 31, вынужденным "стихотворным покаянием". Известно, что Пушкин был польщен вниманием к нему столь высокого духовного лица, ни в коем случае не считал происшедшее "инцидентом", ценил парафраз "Не напрасно, не случайно жизнь от Бога мне дана" и откликнулся на него по велению души. В целом же остается горячо рекомендовать книгу двух заслуженных пушкинистов - учителя и ученика - к немедленному прочтению. Достаточно пробежать первые страницы, и уже невозможно оторваться. Что может быть лучшей оценкой данного труда?
В. Костомаров, Е. Верещагин (Москва)