Известно, что во второй половине XYI в. в результате многочисленных "открытий" Московской Руси иностранными авторами в Европе сложился загадочный и противоречивый, но в целом недружелюбно окрашенный образ русских людей. Разумеется, географически отдаленное и социокультурно отличное от Западной Европы положение страны и народа гарантировало известную экзотику и непонятность. Но ведь недавно для того времени открытая Америка или Индия (Ост!) представляли собой еще более экзотические и непонятные земли. Однако в отношении европейских путешественников к ним присутствовало, кроме естественного стремления к наживе, в основном, просто любопытство. Почему же по отношению к Руси такое любопытство нередко сопровождалось то чувством недружелюбия, то чувством горечи?
Чтобы понять это, надо вспомнить, к какому времени в истории Руси относились первые массовые открытия ее европейцами. Это был XYI век - век очевидного для всех укрепления русской государственности. Для таких эпох характерен, как известно, "взрывной" рост национального самосознания народа. В тогдашних условиях Московской Руси этот процесс должен был неизбежно связываться с усилением контрастности в восприятии чужого и некритического, даже панегирического, отношения к своему. Это и подтверждается стремлением Руси после падения Константинополя не просто утвердить свою принадлежность христианскому миру, но даже исторически и теоретически обосновать свое особое положение среди иных государств. Достаточно вспомнить в этой связи "Сказание о князьях Владимирских", обосновавшее идею об августейшем происхождении русских великих князей и о "царском венце", дарованном русским великим князьям самим греческим царем Константином Мономахом. Именно в XYI в. получает широкое распространение идея о Москве как о третьем и - последнем! - Риме.
Понятно, что подобные идеи и настроения могли влиять и на церемонии Московского двора и на поведение великого князя Московского, на его отношение к внешнему миру. Понятно также, что эти идеи и настроения в Западной Европе, ослабленной войнами с Турцией, с одной стороны, и внутренними религиозными войнами - с другой, не могли вызывать к себе позитивного отношения. Этим, по-видимому, и объясняется то повышенное внимание, которое уделяли посещавшие Русь в XY-XYI вв. европейцы обилию великокняжеских богатств и пышности церемониала, а также состоянию христианства на Руси. Европейские правящие династии были серьезно обеспокоены укреплением российского государства. "Нынешний же Василий Иоаннович, писал Сигизмунд Герберштейн в своих записках о Московоитских делах, - присвояет титул и имя царское как то: великий господин Василий [Божьей милостью] царь и господин всея Русии и великий князь владимирский, московский и прЙ Так как, кроме того все именуют его императором, то мне представляется необходимым разъяснить как это почетное звание, так и причину ошибки. На русском языке слово czar обозначает короля. Но на общем славянском языке Й под словом czar понимается император, цесарьЙ Русские переводчики, слыша, как государь их именуется таким образом у иноземных народов, начали затем и сами называть его императоромЙ" (Герберштейн, 1988, 74). В немецкоязычном издании труда Герберштейна находим продолжение этой мысли: "Хотя все свои послания он (царь Р С.М.) пишет только по-русски, именуя в них себя czar, но обычно, наряду с ними, высылаются латинские копии, в которых вместо czar стоит imperator, т.е. по-немецки Khеizer" (Герберштейн, 1988, 74 (примечание). Нетрудно видеть, что в этой полемике косвенно отразились претензии Московской Руси на принадлежность к европейскому социокультурному ареалу.
Между тем приезжавшие в Московию европейцы сталкивались с таким обилием тщательно оберегаемых особенностей и физического, и социального, и ,наконец, нравственного мира русских, что однозначно причислить их к своему миру были затруднены. А если учесть, что первоначально "открывателями" послемонгольской Руси были, по преимуществу, дипломаты, то их упор на русскую экзотику можно вполне объяснить. Указывая на специфику русской жизни, русских людей, русского великокняжеского двора, им можно было легко демонстрировать необыкновенную трудность достижения своих дипломатических целей или даже оправдывать свое поражение.
Картина существенно меняется, когда к европейско-московскому политическому диалогу активно присоединяются с обеих сторон торговые люди. Контакты европейцев с русскими приобретают, во-первых, практический, деловой, во-вторых, непосредственный, личностный, наконец, в-третьих, длительный, неслучайный характер. Стимулом оказывается заведомо взаимная заинтересованность сторон в таких контактах. Одним из интереснейших источников по истории этих контактов и являются изначально предназначенные для иностранных торговых людей рукописные учебники русского языка. Появление первых таких учебников также относится к эпохе становления и укрепления русской государственности.Не случайно рукописная "Книга русского языка" немца Томаса Шрове, созданная, по предположению акад. М.П.Алексеева в конце XY в. в Северо-Западной Руси, готовилась к печати в 1546 г. (см. подр. Falowski, 1992). Большинство из созданных в XYI-XYII вв. рукописных учебников русского языка для иностранцев были также русско-немецкими или немецко-русскими. Рукописные учебники русского языка, ориентированные на французов и англичан (парижский "Словарь московитов" (1586) и "Русско-английский словарь-дневник Р.Джемса" (1618) - были в свое время "открыты" и исчерпывающе физиологически интерпретированы профессором Борисом Александровичем Лариным (1893-1964). Внимание ученого было преимущественно сосредоточено на характеристике этих учебников как источников по истории русского литературного языка, а также разговорного языка допетровской Руси в его соотнесении с известными письменными источниками. Ни тщательность текстологической работы с иностранной рукописью, ни тщательность проработки отечественных письменных источников, фиксирующих те или иные единицы языка в их историческом развитии, ни факт вовлечения в широкий научный обиход малоизвестных дотоле материалов не спасли Б.А.Ларина в 1949 г. от несправедливого обвинения в космополитизме.
Между тем именно разыскания проф. Б.А.Ларина, предпринятые им в 30-е - 40-е годы ХХ в., оказываются сегодня надежным фундаментом для исследования истории распространения и описания русского языка как иностранного. Понимая, что все упомянутые нами учебники почти досконально изучены, мы все же рискнем охарактеризовать некоторые из них с актуальных сегодня позиций. Эти учебники сегодня могут представлять интерес и как факты истории распространения русского языка в мире, и как "вехи" в формировании образа России и русских в Западной Европе, наконец, и как частные случаи межкультурной коммуникации в процессе изучения иностранных языков. В последней ипостаси на первый план выдвигается лингвокультурографическая ценность старинных учебников русского языка как иностранного. Вводя термин "лингвокультурография", мы понимаем под ним:
Что касается парижского "Словаря московитов" (1586), то этот словарь, составленный французским капитаном Соважем и его спутниками-купцами, был ничем иным, как попыткой обеспечить себе и своим возможным последователям языковое и бытовое выживание в русской среде. Скорее всего, он являлся прибавлением правой (русской) части к левой (французской) заготовке, привезенной путешественниками в Новые Холмогоры из Дьеппа. Уже в этом словаре обращает на себя внимание нейтральный и спокойный сопоставительный, а не "контрастивный" пафос, каким проникнуты представленные французско-русские материалы. Однако, кроме гарантирования обиходного бытового и делового общения французов с русскими, "Словарь московитов" ни на что не претендует. Если применить к этому словарю предложенную нами в другом месте градацию уровней межкультурной коммуникации (от гарантии "взаимоприятия" через обеспечение "взаимопонимания" к достижению "взаимоединения" (см. подр. Милославская, 2001, 20), то он теоретически соответствует первому из названных уровней - гарантии взаимоприятия. Совсем другое произведение представляет собой также исчерпывающе филологически интерпретированный Б.А.Лариным "Русско-английский словарь-дневник Ричарда Джемса" (Ларин, 1959). Этот словарь не является классическим лексикографическим произведением. Он не организован ни по алфавитному, ни по тематическому, ни по гнездовому, ни по какому-либо иному принципу. Начавшись, как "записная книжка", словарь ею и остался: русские слова, словосочетания, выражения (вплоть до пословиц и поговорок) вносились автором в него "по мере поступления". Однако внешняя неорганизованность словаря не смогла затмить некоторые его принципиальные особенности.
Для наших целей весьма важно, что словарь Р.Джемса - русско-английский. Это сообщает ему настроенность и на поиск более точных эквивалентов (в родном языке их, как известно, легче найти), и более глубокую трактовку значения русских языковых единиц. Но в свете наших целей особенно хочется отметить следующую особенность произведения Р.Джемса. Даже если допустить, что англичанин позаимствовал начало своего словаря из какого-нибудь известного в Европе целлариуса, оно не станет от этого менее трогательным. В самом деле, спряжение глагола "любить", которым и открывается словарь, сразу настраивает читателя на положительные эмоции. Обращает на себя внимание и почти постоянное стремление Р.Джемса представить русский мир как вовсе не чуждый Европе. Автор словаря часто пытается описать реалии русской жизни и семантизировать обозначающие их русские слова как имеющие европейские (бельгийские, немецкие, валлийские, шотландские, английские) аналоги ("baesman (безмен) - шотл. бисмар; род весов" (с.79); "cheremit (черемша) - уэльск. крау, англ. дикая черемша" (с.174); "olhadi (оладьи) - бельгийские крейпелен, род жареных лепешек"; "kissel (кисель) - шотландская овсянка; уэльская сладкая каша" (с.90).
Чтобы подчеркнуть известную похожесть русской жизни на европейскую, успешно пользуется Р.Джемс и обратным приемом: иногда он пытается представить реалии русской жизни и быта как некоторую легко узнаваемую разновидность европейской жизни и быта ("gusli (гусли) - род русской арфы" (с.95); "domra (домра) - род русской лютни" (с.95). В иных случаях Р.Джемс подчеркивает сходство косвенно ("bashno(башня) - стенная башня. Тут Эндрю, смеясь, сказал, что и наши колокольни таковы же" (с.174).
Там же, где очевидного сходства автор словаря не находит, он прибегает к пояснительному комментарию. Он бывает у Р.Джемса описательным или даже повествовательным ("hohol (хохол) - пряди волос на голове, которые носят поляки, персы, турки и татарыЙ [Они] оставляют круглую прядь волос на бритой голове на самой макушке" (с.114) VS Zic (зык) - эхо. Самое восхитительное эхо звучит в 20-30 верстах за Троицей (Троице-Сергиевой лавры - С.М.), где оно раздается в глубине лесов на песках с большим благозвучием, чем игра на двух органах" (с.127).
Наличие таких повествовательных комментариев в словаре Р.Джемса и заставляет нас искать определение жанру этого словаря. Начавшись как обычный двуязычный, словарь постепенно разрастается за счет комментариев (то на английском, то на латинском языках) к русским словам, а за ними - и к явлениям русской жизни. Можно было бы назвать такой словарь прототипом лингвострановедческого, но этому мешает, во-первых, понятная субъективность информации комментариев, основанной преимущественно на личных наблюдениях автора или на слухах, передаваемых ему его русскими информантами. Во-вторых, непоследовательное соблюдение непосредственной связи "правосторонней" информации словаря с указанной языковой единицей. Разумеется, подобный словарь не мог быть другим в то время и в том месте. Но с теоретической точки зрения именно "описательно-повествовательный характер комментариев и позволяет нам охарактеризовать этот словарь как лингвокультурографический. Причем с увеличением числа зафиксированных в словаре языковых единиц собственно культурографическая функция словаря не уменьшается, а возрастает. На первых десятках страниц своего словаря автор развернуто комментирует преимущественно объекты физического мира ("dub (дуб) - Близ Новгорода растут такие дубы, что четыре человека не могут охватить их, взявшись за руки" (с. 74) ; "cherwaruga (севрюга) - длинная большая рыба, из под Астрахани, очень вкусна и полезнее, чем белужина и осетрина, из ее икры приготовляется кавьяр" (с.107). Но, чем далее, тем более, комментариями обрастают объекты метафизические - нравы, обычаи, в том числе и торговые, и особенно - религиозные воззрения и обряды русских. Так, в комментарии к словосочетанию "xolashnaboi" (кулачный бой) Джемс особенно отмечает одну поразившую его особенность русских: "Те, кто недавно изо всей силы изувечивал друг друга кулаками, пинками, зубамиЙ через несколько дней, встречаясь, дружески здороваются" (с.112); "morum (миром) - род Й микстуры, густой, как прованское масло, которой у них при крещении крестообразно помазывают лоб, подбородок, щеки, ладони, плечи и грудь против сердца. Об этом то и говорят они единоверцам: "Odna morum mazona" (Одним миром мазаны), т.е. мы помазаны одним маслом. И без этого они никого не признают христианами" (с.150). И далее, детально описав русские обряды от крещения до поминок, Р.Джемс продолжает удивляться тому, как широко понимают "веру" его русские собеседники ("vera" (вера) - так называют и верование, и религию, а кроме того, и все нравы и обычаи и, когда спросишь о том или другом, отвечают "vera nassha" (вера наша) или "vera takova" (вера такова)" (с.115).
Как ни много внимания уделяет Р.Джемс описанию обрядовой и ритуальной стороны православия, в его словаре остается место и для политики. И это понятно. Джемс посетил Русь в 1618 году, когда жизнь страны только начала входить в нормальное русло при первом царе из династии Романовых. Но еще жива была в народе память и о "грозных годах" правления Иоанна IY, и о смерти царевича Димитрия, и о взятии Москвы поляками. Кстати, для Джемса уже почти не было проблемы титулования русского царя ни в латинских (Imperator и только однажды R (Rex), ни в англоязычных (Emperor) комментариях (с.88, 98, 115, 129, 189). Но политические события русской истории представлены в словаре не прямо, а через косвенные указания: "aprishnoi (опричник) - это значит отдельные люди. Им Иван Васильевич (так! Р С.М.) оказывал особую милость, и к ним не применялись никакие законы; они ходили в особом наряде" (с.188-189). Кстати, в этой же словарной статье отражено и особое расположение Иоанна Грозного к англичанам: "Среди них или благодаря им (опричникам Р С.М.) и англичане могли тогда делать, что им угодно, не получая ни от кого ни распоряжений, ни взысканий" (Ларин, 189). Трагическая смерть царевича Димитрия связана у Джемса со словом "kinjal" - "персидский нож". Таможенный пристав в Архангельске хвастал, что он своим кинжалом убил царя Димитрия (the Emperor Demetrius) (с. 141-142).
Комментируя русское слово "razorinia", англичанин не ограничивается простым переводом "разгром" (a destruction), но добавляет к нему, по-видимому, под впечатлением рассказов русских очевидцев события, еще и слово "a massacre" - "резня" и продолжает: "Так русские называют разорение и сожжение Москвы и кровопролитие, совершенное поляками" (с.136).
И все же самое пристальное внимание уделяет английский капеллан и ученый Ричард Джемс торговой тематике. Именно поэтому его Словарь занимает важное место в ряду практических пособий, рассчитанных на торговых людей. Причем в отличие от своих предшественников - немца Томаса Шрове, француза Соважа, немца Тонни Фенне - англичанин Джемс не ограничивается целью гарантировать обиходно-бытовое и деловое общение английских и русских купцов на нейтральном уровне обоюдного "взаимоприятия" (см. выше). Он пытается всеми материалами своего словаря подчеркнуть и поддержать взаимное благорасположение англичан и русских. Кроме уже приведенного воспоминания о прекрасных для англичан временах Иоанна Грозного, Джемс специально указывает на то, что русские выделяют англичан среди других иностранцев, именуя их "иноземцами": "inazemets - иностранец-иноземец. Большая разница тут между голландцем и англичанином, которого так называют, а не "немчином" (с.110). Чтобы утвердить и поддержать это взаимное благорасположение, англичанин готов простить русским не только их грубоватые, на его взгляд, обычаи, но даже расхождения в христианской вере. Во всяком случае, комментарии Джемса к наблюдаемым различиям между англичанами и русскими проникнуты удивительным дружелюбием: "ancipherus (анцифер=люцифер + антихрист в народном восприятии) - так люди говорили мистеру Кару, потому что мы не соблюдали в свое время надлежащих религиозных обрядов" (с.177). А чтобы и другие разделили его позитивное отношение к Руси и русским, автор словаря с особым вниманием комментирует именно различия. Он почти всегда пытается вписать комментируемые факты русской жизни в широкий географический и исторический контекст и объяснить их природу. Поэтому словарь Джемса оказывается не просто своеобразной энциклопедией жизни торговых людей русского Севера, но очередным "сказанием" иностранца о Московии в целом. Если не по стилю, жанру, объему или судьбе ( в отличие от других "сказаний", словарь Джемса долго не публиковался), то по широте и тщательности характеристик русской жизни он сопоставим с повествовательными произведениями своих предшественников и современников.
Однако вернемся к торговле. Надо сказать, что в судьбе всех рукописных учебников русского языка как иностранного, как в зеркале, отразилась история развития русской международной торговли. Известно, что эту торговлю в русском государстве XYI-XYII вв. отличало образование и развитие областных рынков. Их специализация наметилась в XYI, а закрепилась в XYII в. Крупнейшими такими рынками были Новгород и Псков на Северо-Западе Руси, Новые Холмогоры, а затем Архангельск - на севере, Астрахань - на юге и, разумеется, Москва, где заключались основные оптовые сделки, - в центре. Удивительно ли, что первый учебник русского языка для иностранцев (немцев) появился на Северо-Западе Руси, другие (для французов и англичан - в Поморье), а первая печатная грамматика русского языка как иностранного, вышедшая в 1696 году в Оксфорде, писалась в Москве?
Словарь Джемса отражал, по преимуществу, язык и быт русского Севера, но поскольку в Холмогорах устраивались еще и "всероссийские" и международные торговые ярмарки, то словарь зафиксировал для истории значительно более широкий лингвистический материал. Это, во-первых, диалектное многоголосье самого русского языка соответствующей эпохи, во-вторых, слова, заимствованные русским языком из языков, контактирующих с русскими нерусских (у Джемса это чаще всего "самоедские слова") или неевропейских (преимущественно тюркских) народов. Наконец, в-третьих, это слова, заимствованные не книжной, а живой разговорной русской речью из западноевропейских языков. Понятно, что большинство таких заимствованных слов или называют предметы импорта (sacerka - соусник (с.167) или отражают лексику и фразеологию делового общения ("alabeida" - оба; и то, и другое от нем. аlle beide (с.184).
Надо сказать, что, лишь однажды взаимно перепутав значения русских глаголов "prodait, to buy и cupit to sell, Р.Джемс в остальных случаях предельно точен в том, что касается торговли. Он скрупулезно перечисляет все важные для торговых судов ветры, все русские названия характера волнения на море, все торговые центры Руси и все по тем временам судоходные реки, замечая, например, по поводу Оби: "niet hodakov (нет ходоков) - так ответил мне один, когда я спросил, разве не могут люди идти до Оби". Когда же речь заходит о собственно торговой лексике, то Р.Джемс не просто точен - скрупулезен в своих комментариях. Так, значения слов, называющих меры длины, иногда комментируются по-латыни, по-видимому, в интересах всех европейцев, хотя и соотнесены с английскими мерами длины: "vershoke (вершок) короче на одну четвертую английского ярда" (с.80). Русская мера емкости представлена на первый взгляд странным словом "veder (ведер), но именно эта форма родительного падежа слова "ведро" как раз и указывает на его терминологизированное, а не бытовое значение: "мера емкостью около 3 галлонов" (с.86). А русское слово "tchetvert (четверть), в русском языке обозначающее почти универсальную меру (и площади, и длины, и объема жидких тел, и объема сыпучих тел) четко комментируется у Джемса как "мера зерна около четырех бушелей" (с.86), что служит очевидным указанием на основную статью русского продовольственного экспорта - хлеб.
Особенно внимателен Джемс к денежной системе Руси начала XYII века от "рубля" до "полушки". Причем соотносительно с системой английской в этом ряду прокомментирована только копейка - "немного меньше двух английских пенсов" (с.86).
Комментарий же к "полушке" ограничивается предъявлением в качестве эквивалента латинской формы греческого слова "obolus". Здесь имеется в виду, разумеется, не собственно греческая монета, но простое указание на половину мелкой денежной единицы. Можно предположить, что под этим латинским названием Р.Джемсу были известны монеты достоинством в 1/2 денье, обращавшиеся в Западной Европе. Денье продержались, как известно, вплоть до начала XIX века. Не менее интересна и интерпретация дважды встречающегося в словаре словосочетания "moskoveski dingo" (московские деньги). Причем в первом случае оно прокомментировано Р.Джемсом как "английские пенсы" (с.86), во втором и вовсе оставлено без комментариев. Комментарий Б.А. Ларина к этому словосочетанию также отсутствует. Это позволяет нам предположить, что и в русском словосочетании "moscoveski dingo" и в странном, на первый взгляд, комментарии к нему Р. Джемса отразилась важная черта государственной и торговой жизни Руси XVI - XVII вв., монетные операции московской казны. Известно, что английские пенсы вплоть до конца XVIII в. были серебряными. Следовательно, в Московской Руси их могла постигать та же участь, что и немецкие и голландские рейхсталеры, которые выступали в качестве сырья для чеканки русской серебряной монеты и которые были известны в народе под именем "ефимок", восходящем к немецкому loachims taller (ср. Ларин, 262). Не случайно, Р. Джемс ограничивается при комментировании слова "ефимок" переводом через эквивалент "a dollar", также, как известно, восходящий к слову "thaller".
Через 30 страниц своей записной книжки автор вновь возвращается к характеристике теперь уже истории русской денежной системы. Он пытается этимологизировать названия русских денежных единиц: "novogorodski - новгородская копейка. В Новгороде была в древности чеканка монеты, тогда на ней было изображение всадника с саблей (испр. из "пикой"), а на некоторой - с булавой, которую они называют "меч", и монета тогда называлась не копейка, а сабленица. Позже чеканка была перенесена в Москву, и по изображению копья называли уже копейкой, а другие монеты - деньги московски" (с.148). Как видим, здесь Джемс уже просто противопоставляет копейку другим русским серебряным монетам. Какое бы то ни было соотнесение "московских денег" с английскими пенсами здесь уже полностью отсутствует.
Разумеется, и изложенное, и другие противоречия в словаре Джемса могут озадачить современного читателя. Но удивляться надо не наличию этих противоречий, а тому, как глубоко и интересно представил в своей записной книжке Русь и русских людей этот англичанин, не надолго приехавший в Московию, но успевший в ней так много увидеть и понять. Разумеется, для современников и соотечественников Р. Джемса его словарь представлял несомненную практическую ценность. Кроме всего упомянутого нами ранее, английский купец в словаре мог найти и систему русского счета и обозначения цифр и чисел, и перечень названий, вывозимых и ввозимых товаров, и жизненно необходимые разговорные формулы: "shitai (считай)" или "pochamu tibral (почему ты брал) (с.120) и т.п. Английские капитаны могли найти в словаре необходимую им мореходную лексику: "privalivai" (приваливай), "otevalivai" (отваливай) (с.120) или "pichai" (пихай, толкай) (с.121). Но для нас важно другое. Английский капеллан Ричард Джемс попытался не только описать, но и понять русскую жизнь. Более того, он хотел помочь другим понять эту холодную ("nоs osenobil" (у вас нос замерз) - встречается уже на пятой странице словаря), огромную, населенную разными "племенами" и "языками" (Р. Джемс упоминает и черемис, и чудь, и самоедов, и лопарей, и, разумеется, татар и башкир) страну. Он встретил на Руси людей, чье поведение и условия жизни были непохожи на европейские, но, при ближайшем рассмотрении, этих людей и эту жизнь оказалось возможным понять. То, что Р. Джемс вел свою записную книжку преимущественно в Холмогорах, серьезно обогатило его представления о русских людях, как людях, широко мыслящих и свободных, а не только как о безгласных подданных своего государя: русский Север, как известно, не знал крепостного права. Да и отношения с церковью и к церкви на Севере в то время были более свободными. Возможно, поэтому слово "скоморох", например, и предстало у Джемса как эквивалент слову "уличный музыкант" (с. 65). "наменательно также, что в словарь вошла формула "Darom dam" (Даром дам) и пословица "Не в службу, а в дружбу", и среди заключительных единиц словаря оказалось русское выражение "pocresti slovo" (покрести слово), которое автор прокомментировал так: "смягчите ваши слова, чтобы они казались дружескими, благосклонными" (с.198). Именно такими, в большинстве своем, представляются и слова, которыми английский ученый, капеллан Ричард Джемс пытался охарактеризовать русскую жизнь.
Но была ли это только личная доброжелательная позиция Джемса или в этой позиции отразились некие общие закономерности европейской жизни XVII века? Может быть, эта позиция была следствием давней, восходящей еще к XVI веку, торговой политики Англии? На эти вопросы можно найти ответ у В.О. Ключевского, который писал: "Компания лондонских купцовЙ старалась надежными средствами обеспечить успех своего делаЙ В инструкциях 1555 (! Р С.М.) года агентам предписывалось изучить характер русского народа во всех его классах, его нравы, обычаи, подати, монету, вес, меру, счет, товары, какие нужны этому народу, а какие нетЙ, агенты обязаны были также остерегаться, чтобы никакой "акон русский, ни религиозный, ни гражданский не был нарушен ни ими, ни людьми их, ни моряками, ни кем-либо из англичан; смотреть, чтобы все пошлины были платимы исправно, чтобы не навлечь конфискации товаров; чтобы все происходило спокойно, без нарушения порядка в тех местах, где англичане будут торговать,Й" (Ключевский, 1991, 209).
Нетрудно видеть, что и пафос, и содержание русско-английского словаря Ричарда Джемса полностью совпадает с требованиями и пафосом инструкций. Умаляет ли это совпадение значение словаря? Напротив, это превращает его из сугубо филологического в важный политический и экономический документ эпохи. Он подтверждает тот непреложный сегодня факт, что уже в XVI - XVII вв. Европа не могла обойтись без Руси в своей торговле. Европейские государства уже в те времена объективно нуждались в Московском Государстве как в богатом и надежном партнере, хотя и побаивались его усиления. Исторические рефрены, как видим, могут быть иногда весьма выразительными. Словарь Р. Джемса косвенно демонстрирует также, что путь к экономически и культурно единой Европе начинался с попыток не только гарантировать "культурное взаимоприятие", но и обеспечить "культурное взаимопонимание" между всеми народами, контактирующими друг с другом. Не эта ли задача оказывается самой актуальной сегодня?
Литература:
С. Милославская
(Москва)