Представление о том, как исторически складывался образ России и русских в других культурах, сегодня может быть особенно актуальным. Ведь Россия в очередной раз в своей истории пытается вписаться в мировой социокультурный контекст, не противопоставляя себя миру, но активно взаимодействуя с ним. Какой исторический «груз», стимулирующий и облегчающий этот процесс, или, напротив, тормозящий его, целесообразно учитывать политикам, ученым, религиозным деятелям – всем, кто способен влиять на эффективность этого процесса? Не претендуя на сколько-нибудь исчерпывающий ответ на поставленный выше вопрос, попытаемся предложить конкретные наблюдения, способные, как кажется, помочь в поисках такого ответа.
Вполне осознавая, что контакты наших предков с их ближайшими и отдаленными соседями начались с незапамятных времен и что историю этих контактов и, следовательно, историю формирования образа страны и народа надо начинать, если не с Тацита, то с византийских источников, мы в своих наблюдениях ограничимся только эпохой Московской Руси 15-17 веков и только двумя типами источников. Нас будут интересовать записки и мемуары западноевропейских наблюдателей и путешественников о Руси/ Московии и относящиеся к этому времени учебники и учебные книги по русскому языку как иностранному, принадлежащие перу иностранных же авторов, живших в Московии или посещавших ее.
Как известно, в середине 15-ого века Западная Европа оказалась перед необходимостью вновь открывать для себя Русь, воспрянувшую после освобождения от татаро-монгольского ига. (Активные политические и культурные контакты домонгольской Руси с Западной Европой заслуживают специального рассмотрения.) Теперь это было Великое Княжество Московское. Наряду с традиционными для Руси русско-немецкими и русско-шведскими связями в эпоху Иоанна Третьего активизировались русско-итальянские связи. Ведь Деспина (Софья Палеолог), невеста Великого князя Московского, прибыла в Москву со свитой из Италии. Впечатления южан, итальянских наблюдателей жизни московской Руси, и легли, как кажется, в основу многих экзотически окрашенных стереотипов восприятия нашей страны и народа в западноевропейской традиции. А поскольку авторы каждых новых «записок о Московии» почти всегда опирались на творения своих предшественников, а иногда и просто компилировали их, то именно стереотипные представления и закреплялись в сознании западноевропейских читателей. Было бы ошибкой считать эти впечатления иностранцев хоть сколько-нибудь объективными. И дело не только в том, что всякое впечатление как таковое субъективно, но и в том, что почти все авторы мемуаров и записок приезжали в Московию не из личного любопытства, но с торговыми, политическими или религиозными целями. Ориентация на эти цели и определяла чаще всего пафос иностранных записок о Руси и русских, причем динамика внутреннего перераспределения этих целей от эпохи Иоанна Третьего к эпохе Петра Первого характеризуется повышением удельного веса именно целей политических. Как бы там ни было, в самом общем виде набор этих стереотипов в отношении Москвы и московитов может быть сведен к трем группам. Первая связана с представлением о стране и включает в себя следующую информацию: а) климат; б) природа; в) природные богатства. Вторая группа связана с характеристикой народа: а) внешний облик; б) характер; в) вера; г) обычаи. Наконец, в третьей группе сосредоточены представления о государстве: а) правитель и правление; б) суд; в) военное дело; г) торговля.
Если попытаться обобщить впечатления иностранных наблюдателей (от венецианского дипломата Иосафата Барбаро, приезжавшего в Москву в 1436-1452 гг., до Иоганна Корба, описавшего путешествие в Москву к царю Петру Алексеевичу в 1678 г.) и предельно кратко эти впечатления сформулировать, то возникает следующая картина.
Страна: а) жестокие трескучие морозы (и возможность умереть от них); холодная длинная зима (и сидение русских в своих деревянных избах); короткое жаркое лето, позволяющее выращивать только зерно и некоторые корнеплоды (но не виноград!); б) равнинная болотистая местность (лишенная дорог и грязная; поросшая дремучими непроходимыми (и непроезжими!) лесами территория; в) лес как источник природных богатств Руси (и экспортных!): воск, твердая и жидкая смола, мед, древесина, но главное – меха.
Люди: а) внешне очень красивые, как мужчины, так и женщины, (женщины слишком накрашены); необыкновенно выносливые и непритязательные; б) ловкие, хитрые, способные к обману в торговых делах, но гостеприимные и щедрые хозяева; в) ревностно соблюдают православную веру; враждебно относятся к латинам (католикам), поклоняются иконам, строго соблюдают посты и постные дни, но молитвы знают плохо; называют свою землю святой; г) живут почти исключительно в деревянных домах, отчего почти постоянно страдают от пожаров; держат в строгости жен и дочерей, никому их не показывая; много пьют, почитая пьянство за доблесть, если не добродетель; не любят иноземцев и их языки.
Государственный строй Руси характеризовался чаще всего косвенно через описание величия и единовластия московских великих князей и государей от Иоанна III до Петра I и их неограниченного права распоряжаться судьбой своих подданных вплоть до насильственного переселения. Особый упор делается почти всеми авторами на богатстве и пышности княжеского двора и окружения, на золотых, золотом крытых или золотом шитых предметах убранства покоев, посуды, одежды. Представления об организации и состоянии войска чаще всего стереотипно негативные, но характеристики русских как воинов, готовых и способных переносить тяготы военного быта, чаще всего восторженные.
Торговый потенциал Московии почти во всех документах обсуждаемого жанра охарактеризован исчерпывающе и оценен высоко. Причем речь обычно идет не только о предметах экспорта, обеспечиваемых самой Русью, не только о ее активных контактах с Западной Европой через Ливонию, Венгрию, Германию, но и о посреднической роли Москвы в контактах Западной Европы с Индией и Персией.
Разумеется, среди записок и мемуаров встречаются как откровенно недружественные, так и апологетические. Но в целом эти источники способны сформировать у читателя образ не просто «другой», но «чужой» – необычной, необъяснимой, непредсказуемой – страны и «чуждого» во всем, кроме веры в Спасителя, народа. Несколько смягчалась эта чуждость за счет, например уподобления реки Москвы рекам Арно или Влтава, а также рассуждениями о языке московитов. Этот язык, как записано было в Милане со слов посла Московского Великого князя, «похож на словенский и на язык Богемии и Польши, с небольшими различиями как между нами (итальянцами – С.М.) и испанцами и французами» («Иностранцы…», 1991, 11). Впрочем, чаще всего подобными общими сведениями информация о русском языке и ограничивалась. За немногими исключениями, авторы проанализированных источников русским языком не владели, в непосредственные неофициальные контакты с русскими людьми вступали редко. Поэтому и москвитяне (московиты, мосхи) охарактеризованы на основании внешних наблюдений, отстраненно и отчужденно.
На этом фоне особую роль в формировании образа Руси и русских в глазах ее соседей играли те из иностранцев, которые взяли на себя труд изучить язык русский или, более того, попытались предложить иностранцам учебники русского языка.
Среди первых надо назвать англичанина сэра Джерома Горсея, бывшего с 1580 г. главой московской конторы «Русского общества английских купцов» и покинувшего Русь в 1590г. «Хотя я плохой грамматик, – утверждал в своих «Записках» Горсей, – но, имея некоторые познания в греческом, я, используя сходство языков, достиг за короткое время понимания и свободного использования их (греческого и славянского языков – С.М.); славянский язык – самый обильный и изысканный язык в мире. С небольшими сокращениями и изменениями в произношении он близок к польскому, литовскому, языку Трансильвании и всех соседних земель, он может служить также в Турции, Персии, даже в известных ныне частях Индии» («Иностранцы…»1991, 97). Знание языка помогло сэру Джерому лучше понять русских еще и потому, что он смог, по его собственным словам, читать русские хроники о государстве, природе и управлении этого государства. «Такое чтение было особенно мне полезно во время бесед с русскими о делах давно прошедших лет» («Иностранцы…», 1991, 98). Достойно упоминания здесь и еще одно обстоятельство: владение русским ( славянским) языком позволило Горсею написать «латинскую грамматику, как смог, славянскими буквами» («Иностранцы…», 1991, 123). Особенно же интересно то, что эта рукописная латинская грамматика предназначалась для видного молодого князя Федора Никитича Романова и доставила ему, по словам Горсея, много удовольствия. Можно легко предположить, в свою очередь, что и этот маленький интеллектуальный подарок, и само общение с умным и талантливым человеком, каким был сэр Джером Горсей, было стимулирующим для Федора Никитича Романова, будущего патриарха Филарета, отца первого царя из династии Романовых.
Возвращаясь к интересующей нас проблеме, отметим, что первым из иноземцев, решившихся предложить своим соотечественникам учебник русского языка, был, насколько это известно сейчас, немец Томас Шрове. «Книга русского языка» Т.Шрове датируется обычно 1546 годом, хотя, как известно, академик М.П.Алексеев еще в 1951г. высказывал предположение о том, что эта дата может быть датой обнаружения рукописи и подготовки ее к печати, и что сама рукопись учебника могла быть создана значительно раньше – в конце ХVI века. Разумеется, и «Книга русского языка» Т.Шрове содержала некоторую стереотипную информацию о России и русских. В частности, ориентированная на немецких торговых людей разговорная « Книга русского языка» не могла не содержать настораживающих реплик, предупреждающих о возможном обмане со стороны русских купцов во время торговых сделок: «Ne straSys thoga thovat kupyth, thovar dobro – ja tobby thogo bes omancky prodam» (Алексеев, 1951, 106).
Но наряду с такими репликами читатель находил в книге, передающей русские слова немецкими буквами, и соответствия между русскими и немецкими личными именами, и русские и немецкие названия торговых центров Руси. Это, безусловно, могло снимать известный экзотический «налет» и служить большему взаимопониманию между немцами и русскими. А если к этому прибавить еще и представленные в этой книге некоторые русские поговорки вроде следующих: «Sydye kryvo da Sudy pravo» или «Komu dallos tomu terpyt», потенциальному немецкому читателю становились, возможно, более понятными иные особенности русского характера, например, готовность покоряться судьбе и, в частности, переносить трудности неблагоустроенной жизни. А желание и возможность не просто констатировать, но понять особенности мировосприятия другого народа есть, как известно, первый шаг к разрушению упрощенных представлений о нем.
Думается, что учебники русского языка как иностранного, принадлежащие перу иностранных же (если не по месту жительства, то по происхождению) авторов, могли несколько корректировать сложившиеся стереотипные представления о Руси и русских. Этому служили не только содержащаяся иногда в этих учебниках экстралингвистическая информация о стране и народе (заметим, что наиболее точной и организованной она окажется в «Grammatica Russica» (1696) Г.В. Лудольфа, о которой речь пойдёт ниже), но и сам языковой и речевой материал, на котором, собственно, и строилось обучение языку. Это чаще всего были сопоставимые и по оформлению, и по смыслу с западноевропейскими речевые формулы, и обсуждаемые в учебных диалогах темы, если и не абсолютно совпадающие с принятыми в общении западноевропейцев между собой, то вполне близкие им и, следовательно, понятные иноземным читателям. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к одному из восьми созданных в период между 1546 ( «Книга русского языка» Т.Шрове) и 1696 ( «Русская грамматика» Генриха Т. Лудольфа) годами рукописных учебников русского языка как иностранного.
Речь идет о рукописной «Элементарной книге», созданной Генрихом Невенбургом в 1629 году. Начиная разговор об этой книге, пользуюсь случаем поблагодарить профессора Вольфганга Гладрова (Университет им. В. Гумбольдта), указавшего мне на монографию профессора Эрики Гюнтер, посвященную «Элементарной книге». В этой монографии заинтересованный читатель найдет исчерпывающий историко-лингвистический анализ рукописи. Это позволяет мне остановиться только на некоторых интересных для обсуждаемой здесь проблемы аспектах одного из первых немецко-русских разговорников.
Автор его служил государевым переводчиком и в этом качестве 31 июля 1634 года встретил в Новгороде послов герцога Гольштейн-Готторпского к Московскому Великому князю. Не случайно его имя встречается в известном отчете Адама Олеария об этом посольстве. Еще однажды имя автора учебника встречается в «Актах исторических….»: «Во 147(1639?) годы переводчику Ондрею Нiенборху учинено было Государева годового жалования 30 рублев, да корму по 4 рубля по 5 алтын по 3 деньги на месяц». (Guеnter, 1999,8).
Трудно сказать, был ли сей, судя по всему, высококвалифицированный переводчик доволен своим жалованием и положением. Но то, что он создал учебную книгу по русскому языку, вполне соответствующую уровню своего времени, -бесспорно. Интересующий нас аспект этой книги можно исследовать применительно к разным ее частям и содержаниям. Во-первых, в качестве материалов для чтения в третьей части рукописи представлены, например, псалмы Давида. Разумеется, в чтении Псалтыри как таковом не могло быть ничего необычного для жанра учебника иностранного языка, хотя в западноевропейской традиции в это время священные тексты относились, скорее, к классическим латинским грамматикам, а не к учебникам живых языков. Но, с другой стороны, наличие в учебнике заведомо известного текста, оформленного средствами иностранного языка, могло облегчать процесс понимания закономерностей этого языка. Более того, наличие такого текста в учебнике русского языка могло служить для потенциальных немецких читателей указанием на высшее, духовно-религиозное, единение немцев и русских в Христианстве.
Характеристики же уровня повседневного общения русских содержатся в этом учебнике в диалогах и словарных материалах. Выразителен в этом отношении завершающий первую часть рукописи диалог «Речи двух добрых друзей». Достаточно привести здесь даже небольшие фрагменты «речей», чтобы понять, что они формируют если не абсолютно положительный, то нейтральный образ русского человека.
Например:
«… Какоеж у тебя дело есть мне много в торгу закупат Коли так и я с тобою в торг поиду И мне много закупат на до рогу да какъ мы назадъ придем съ тор гу и ты буди мои гостъ и мы вмъсте пообъдаем» «…поидем мы перво въ овош нои рядъ Что тебъ там купит Два фунта изуму Два фунта пшены» «… топере мне поити вса пожнои ряд надобе мнъ собъ дорожные сапоги купит Что мнъ тебъ дат за этъ Сапоги. Полтина Много. Возми тринатцет алтын». «…малои поиди наперед домои Да вот тебъ десят алтинъ Домои идучи купи съество Свъжоj Рыбы. Курицу. Да говежю Жярину» «…Поеште милые братя не смо трите на то что здъсъ не мног Слава бгу всево полно Ну братя посмотрите какъ Вы сподобилисъ Въ иное время я справлюся» «…Спаси богъ брат милои за твое (жаловане) почиване Зачто бьете челом Ничево вам здъсъ добра не Учинилос Слава богу полно не согрешаи Пред богомъ Вели нам сказат как ты проч Поедешъ и мы тебя проводимъ Ну богъ свами».
Итак, герои диалога живут в условиях не экзотических, покупают еду и товары вполне знакомые западным европейцам. Особенно интересна заключительная часть диалога, в которой, с одной стороны, отражены особенности русской кухни, а с другой – традиционное (ранее мы называли его среди стереотипов) русское гостеприимство. Речевые формулы этой части диалога отражают такие черты общения русских между собой, как уважительность («милые братья», «милые друзья», «брат милой»), радушие («почивайте сами собя, а меня не осудите, что здесь немного изготовлено»), дружеское расположение и взаимопомощь («Вели нам сказать как ты прочь поедешь, и мы тебя проводим»). Нетрудно почувствовать, что в этом учебном диалоге нет и намека на грубость поведения и общения у русских, о котором так часто писали иноземные наблюдатели. Возможно, это оттого, что диалог – учебный, или потому, что «героями» диалога выступают, во-первых, боярин и, во вторых, его друзья и гости, то есть люди определенного социального и, вероятно, образовательного уровня, что и обеспечивает соответствующий уровень и качество представленной в диалоге русской речи. Но, скорее всего, возможно и другое: Генрих Невенбург как человек, знающий русский язык, лучше знает и русскую жизнь, и русских людей, видит и понимает их, что называется «изнутри», и по-своему их любит. Однако и не идеализирует их, о чем говорит хотя бы тот факт, что среди приведенных в учебнике речевых формул, рассчитанных на запоминание и объединенных (по содержанию) в своеобразные мини-диалоги, есть, например, и такие:
Скажи правду ты ли это зделал
Повинись не будеш бит
Бей его
Перестань хочет повиница
Я не зделал
(Цитата по: Guenter, 1999)
Нетрудно видеть, что набор таких речевых формул работает на стереотип о склонности русских к обману независимо от того, отражают ли эти формулы общение людей разного возрастного (отец-сын) или социального (хозяин-работник) статуса. Но в них же отражена и другая особенность русского характера – готовность простить вину, если человек готов повиниться и покаяться.
Во всяком случае, образ русского человека, как он представлен в упомянутом учебнике русского языка, никак нельзя назвать односторонним и одномерным. Разумеется, рукописные учебники ХVI-ХVII вв. были известны значительно менее широкому кругу европейцев, чем упоминавшиеся ранее мемуары и записки послов и путешественников. Однако даже и при этом условии такие учебники могли приносить не только практическую пользу в овладении языком, но и разрушать некоторые, если не устойчиво отрицательные, то настороженно односторонние, представления иностранцев о России и русских в эпоху Московской Руси.
Надо думать, что цель обеспечения дружелюбия и взаимопонимания в общении разных народов – вечная цель преподавания иностранных языков. Для русского языка как иностранного в нынешнюю переломную эпоху эта цель актуальна как никогда. Для достижения ее необходимо использовать положительный опыт предшественников сколь угодно далеких. А политикам, ученым, религиозным деятелям, вероятно, важно сегодня задуматься над тем, какую роль в решении стоящих перед Россией как страной, стремящейся эффективно сотрудничать с миром, способно сыграть распространение и преподавание русского языка как иностранного в мире.
Список использованной литературы:
С.Милославская
(Москва)