ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС И ПОЭТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС: ЯЗЫКОВАЯ ИГРА
В настоящий момент все многообразие речевых практик, индивидуальных голосов особенно рельефно выступает в виде узуального двуязычия коллектива, где лидирует политический дискурс, сохраняющий основные характеристики новояза, и поэтический дискурс литературы постмодерна. Узуальное двуязычие коллектива направлено на высвобождение потенций языковой системы.
Новояз советского общества – явление не только предперестроечной эпохи; он формировался под воздействием лозунгов классовой борьбы в стране, где преобладающим населением было неграмотное крестьянство, одна треть которого едва владела начальной грамотой. Императивность пропаганды выражалась языком стандарта в виде краткого лозунга. Лозунги постоянно повторялись в документах, которые надо было учить наизусть. Именно в таком языке стандарта нуждалась власть, так как он легко усваивался неграмотной массой: Вся власть Советам! Землю – крестьянам, заводы и фабрики – рабочим! Даешь Днепрогэс! Кадры решают все. Незаменимых у нас нет. . . . и примкнувший к ним Шепилов. Кто не с нами, тот против нас. Если враг не сдается, его уничтожают.
Проблема значения в языке новояза представляет собой благодатный материал для семиотика и лингвиста. В политическом дискурсе в качестве знаков подбираются отвлеченные и абстрактные понятия с размытой семантикой; неопределенность и нечеткость границ между ними приводит к семантическим сдвигам и подмене значения. Некоторые ключевые термины политического дискурса становятся синонимами по причине сходного контекстного окружения. В процессе номинации, как отмечает П. Сепиро, исчезает то, о чем говорится. Соположенные термины наслаиваются друг на друга, при этом осуществляется семантический сдвиг и семантический перенос, тем самым производится отождествление объектов, в действительности различных: партия – правительство – государство; народ – родина; власть – народ – страна. При этом размывается не только поименованный объект, но также исчезает и автор текста. “Источником текста” – например, передовой статьи газеты “ Правда” – является не только генсек, но и партия – страна – народ.
Фундаментальная двусмысленность именных групп, сама возможность построения второго, третьего и т. д. планов интерпретации знака неоспоримо указывает на постоянное свойство знака быть преградой, завесой, миражом между человеком и реальностью. Когда знак, замещающий реальность, рассеивается и мираж исчезает, то вместе с ним исчезает украденная действительность и без вести пропавший автор.
Ключевые термины политического дискурса являются образно-экспрессивными центрами притяжения, которые выражают комплексы идей, важные для носителей языка: власть, государство, народ, право, личность, собственность, вождь, история, религия и др. Эти центры притяжения, являясь предметом оживленного обсуждения, получают повторную номинацию и множественную номинацию в тексте /кросс-референция/, то есть притягивают новые семантические компоненты, что часто приводит к образованию комплекса метафор: Родина-мать, отец народа, вождь и учитель, заря коммунизма, гидра капитализма, в дружной семье народов, наш дом – Россия и др. В языке политики метафора встречается особенно часто в связи с трудностями выражения коннотативных значений. Язык политики является сферой применения выражений с семантикой конфликта, весь экспрессивный вокабуляр и метафорика которых развились из образа вооруженной борьбы. Воинственная интерпретация конфликта между пролетарием и буржуа исходит от тех, кто относится к низшим классам, в то время как для либеральных кругов характерными метафорами являются “весы” и “гармония”. Наивысшие ценности в милитаризованном обществе связаны с образом пролетария, включенного в шеренги рабоче-крестьянской армии, благодаря чему пролетарий предстает в ореоле воинских доблестей: линия фронта в идеологической борьбе; накал борьбы на идеологическом фронте; рубежи идейной борьбы; идеологический десант; идеологический диверсант; я хочу, чтоб к штыку приравняли перо; ваше слово, товарищ маузер /В. Маяковский/.
В своей книге “Власть и ее метафоры” Франческа Риготти /1994/ выделяет следующие функции политической метафоры: 1) орнаментальную; 2) эвокативную /вызывает в сознании ситуации, лично затрагивающие читателя/; 3) конститутивную/ метафора как составная часть политического тезиса/. Однако эти функции, как представляется, являются второплановыми по отношению к основной функции политической метафоры – быть эвфемизмом в зачастую грубой и неприглядной политической борьбе. Эта функция метафоры является основной в тоталитарном и переходном обществе, а в демократическом обществе становятся актуальными все другие функции политической метафоры. Традиционными сферами, в которых активно употребляются эвфемизмы, наряду с политическим дискурсом, являются дипломатия, межнациональные отношения, репрессивные действия власти. Так, вместо отчетливого слова расстрел употребляется расплывчатое – спецакция, вместо арестовать – задержать и т. д.
Характеризуя состояние русской публицистики в 70-е годы, В.Г. Костомаров /1973/ определил его как равновесие экспрессии и стандарта. Благодаря той дистанции, которую предоставило время, теперь можно попытаться дополнить эти наблюдения. В 20-30-е годы политический стандарт приобрел формы ритуала, он выражался посредством эвфемизма и господствующим официальным настроением при этом был восторг, ликование, оптимизм.
В 60-70-ые годы отмечено неустойчивое равновесие экспрессии и стандарта. Само название мертвого языка “канцелярит” – махровый цвет бюрократически-канцелярской системы – было не чем иным как эвфемизмом, под которым скрывался новояз. Но упоминание новояза в то время К. Чуковским /1963/ было бы в высшей степени ересью и крамолой. Стандарт приелся, поэтому выражение экспрессии поощрялось, но эта экспрессия могла быть только законопослушной, состоящей на службе у власти. В модном тогда настроении – но упаси боже не в господствующем! – была едва заметна нотка скептицизма. Для 80-90-х годов характерна исключительная экспрессия, которая проявляется на уровне лексики, фразеологии и синтаксиса. Эта экспрессия связана с десакрализацией ритуала, с переоценкой идеологических ценностей, с разоблачением лексических фантомов. Экспрессия сопровождает процесс расшифровки эвфемизмов “языка революционной эпохи”. /Селищев 1928/. Поскольку гегемонам и пролетариям “самой читающей страны” не до отбора объективно-нейтральной лексики, то эвфемизмы заменяются потоком жаргонных, просторечных и просто бранных слов. /”Нет слов, остались одни выражения”/. Для современного языкового вкуса характерно не столько преобладание экспрессии, выраженной через переосмысленный стандарт /”С каждым днем все радостнее жить!”/, и господствующим настроением при этом являются обида и злость, ирония и сарказм.
Таким образом выстраивается следующая цепочка зависимостей:
1. Стандарт – эвфемизм – восторг;
2. Экспресия и стандарт;
3. Экспрессия /выраженная посредством переосмысленного стандарта/ – расшифровка эвфемизмов – ирония и сарказм.
Умелое использование в особых художественных целях приемов семантического сдвига характерно для искусного мастера слова, который сознательно и с видимым удовольствием включается в языковую игру, демонстрируя при этом блистательное мастерство владения стилем, жанром, интонацией, тропом. Неприятие образов массовой культуры вызвано боязнью тотального контроля власти, осуществляемого по отношению к личности на всех уровнях: от навязанных стереотипов поведения и мыслительных схем вплоть до воображения и личных пристрастий. Видимо, этим противостоянием объясняется тяга к подчеркнутой элитарности, своеобразию и маргинальности позиции, которую выражает изысканный, изощренный дискурс, всегда балансирующий на грани сакрального и профанного, добра и зла, изящного и вульгарного.
Немногословность и лаконизм высказываний, обилие простых нераспространенных предложений, с одной стороны:
Книга – лучший подарок. Всем лучшим во мне я обязан книгам. Книга – за книгой. Любите книгу: она облагораживает и воспитывает вкус. Смотришь в книгу, а видишь фигу. Книга – друг человека, она украшает интерьер, экстерьер, фокстерьер. Загадка: сто одежек и все без застежек – что такое? Отгадка – книга. /. . . . / и тогда некий речной кок дал ему книгу: на, читай. /Саша Соколов. Школа дураков/.
Или, с другой стороны, синтаксическая усложненность текстов, многословность, вязкость, мнимое глубокомыслие, которые в психопатологии рассматриваются как показатели соответственно эпилепсии и шизофрении, также находят свое выражение в поэтике постмодерна и выполняют определенные художественные задачи: Мысль – это интеллектуальный эксцесс данного индивидуума /Г. Белых, Л. Пантелеев/. Дефицит – это объективная реальность, не данная нам в наших ощущениях. Забавные неумышленные оговорки часто связаны с использованием в речи редких метафорических оборотов, малоупотребительных терминов, заимствований, неологизмов, диалектизмов, жаргонизмов. В случае коммуникативного затруднения при встречи с непонятным словом, оборотом один из собеседников толкует его или на основе наличной ситуации /как Квакин у Гайдара/:– Ультиматум? Это значит – бить будут! Или на основе субъективной интерпретации /как делал это дед Щукарь в “Поднятой целине”/: Акварель – это хорошая девка, а бордюр – вовсе даже наоборот.
Интенциональный аспект значения проявляется в целенаправленном ослаблении референциального значения, когда из семантической структуры слова “вымываются” денотативные компоненты и в то же время усиливаются коннотативные. В контекстуально-ругательных обозначениях коннотации выступают на первый план и лексема теряет свою привычную референциальную соотнесенность: лапоть, валенок, чучело, дикарь, мазохист, стахановец-многостаночник, коммунист,демократ, шляпа, ворошиловский стрелок, козел, импрессионист, собака, модернист, визажист. Интересно то, что эти образы могут быть использованы параллельно или могут произвольно заменять друг друга. В этих образах обнаруживается сема сходства, появление которой целиком зависит от интерпретации автора: это явление можно назвать семантическим волюнтаризмом. Сходство может быть обнаружено не только на уровне смысла, но и на уровне формы / паронимы, звуковые повторы/, что является указанием на откровенно игровую аргументацию суждения: Плюрализм – это когда на мнение других можно просто плюнуть /Э. Дивильковский/. Антагонизм духа и брюха онтологичен /З. Паперный/.
Поэтика новояза и поэтика постмодерна, несмотря на наличие некоторой общей области, образованной тематикой советизмов-стереотипов и частью также – общностью приемов, представляет два типа языковой игры. Основу поэтики постмодена составляет самоценная и бекорыстная игра, игра ради игры, где интересен процесс, игра символами, которая ведется с удовольствием и любознательностью. Здесь говорящий – Homo Simbolicus – выступает как воплощение Homo Ludens Й. Хейзинга. Основу поэтики новояза составляет игра на интерес, на деньги, манипуляторская игра за власть, где важен материальный результат. В основе одного типа дискурса лежит стремление к власти, в основе другого – отвращение к власти. Поэтика новояза часто приводит к варваризации и вульгаризации возможностей языковой системы, а поэтика постмодерна, несмотря на все издержки, выступает как воплощение отрешенности, изысканности и стильности той же системы.
Литература
1. Rigotti F. Die Macht und ihre Metaphern. – Frankfurt a. M. , N. Y. , 1994.
2. Костомаров В. Г. Русский язык на газетной полосе. – М. , 1971.
3. Чуковский К. Живой как жизнь. – М. , 1963.
4. Селищев Д. М. Язык революционной эпохи. – М. , 1928.
В. Малеева
(Москва)